Космическая шкатулка Ирис
Шрифт:
– Ты неисправимая в том смысле, что мыслишь всегда очень просто, приземлённо, – сказал он, смеясь, чем сразу же и зачёркивал того неприязненного зануду, кем был только что. – Для тебя недостижим иной уровень восприятия явлений окружающего мира. Я же не только кожи твоей касаюсь, я вхожу в твою сущность. Ты уже по своему происхождению из звёздной расы моё единственное дополнение здесь. Ты мне родная, а дети сшили нас с тобою в одно целое.
– Если бы так оно и было. Как же тогда ты собираешься безжалостно распороть те самые живые швы, коими сшиты Инара и Сирт? Разве им не будет больно?
– Я не настолько великодушен, чтобы ощущать боль Инары и Сирта как свою. Вернее, моё великодушие имеет разумные ограничения. Ведь они не думали о тебе, об отце, обо мне, наконец, когда хотели меня
– А говоришь, что простил Сирта.
– Простил. Поскольку он, действительно, любил меня как брата и впал в безумие, поддавшись суггестивному воздействию Инары. Он раскаялся сразу же и сам напрашивался на смертный приговор, чтобы его избавили от мук души. Но Тон-Ат сказал ему, что такое наказание – бессмыслица. Оно же не в состоянии исправить человека, если человек есть в наличии, понятно. Конечно, лично я считаю, что не всякого можно прощать. Инара не способна к раскаянию и к прощению сама. К тому же выбор дальнейшего пути останется за Сиртом. Остаться ему рядом с нами или же уйти в гущу жизни народа, где он будет рядовым лекарем и отцом обычного семейства. Лана, отчего тебя так волнует эта парочка? Десять лет мы с тобою ни словом о них не обмолвились.
– Они уже не парочка, а целое гнёздышко с тремя питомцами. Я, как и ты, озабочена их дальнейшей участью. Даже больше, я страдаю, думая о них. И в то же время я считаю, что Сирту не место рядом с тобою. Прежней вашей родной доверительности уже не будет никогда. Давай не будем самонадеянно распарывать те швы, что сшили их вместе за десять лет жизни. Давай забудем о том, что они вообще есть где-то. Пусть живут, как хотят, где хотят, но от нас подальше. У Сирта есть мать и отец, а у Инары есть Сирт и дети. Если мы о них забудем, это и будет означать настоящее прощение.
– Да, ты права, – Руднэй отпустил её и направился к выходу, ведущему на винтовую лестницу, но задержался и добавил, – Ты очень умна, Ландыш. Ты мой единственный друг. Именно так и надо поступить. Мне незачем встречаться ни с Сиртом, ни с Инарой. Наше сближение невозможно. Если только в том самом зазеркалье, где царят иные законы. Вот там мы и будем общаться иногда. В наших снах.
Ландыш послала ему воздушный поцелуй и внезапно увидела себя в зеркале во весь рост. Она словно бы спала десять лет, и вот проснулась. Она увидела совсем другую особу, чем ту, что смотрела на неё из зеркальной глубины в той самой «башне узника», когда она собиралась на свой странный бал. Не была она ни постаревшей, ни потускневшей, а была очень взрослой женщиной, совсем молодой, но лишённой и намёка на юношескую придурь в зеленовато-синих глазах, и расплывчатости в окончательно устоявшихся чертах лица. Она была даже красивее, чем та девочка-вдова и мать-кукушка в одном лице, она была матерью уже настоящей и женой по-настоящему счастливой. О чём бы она с ним ни препирались хмурой порой предосеннего утра. Она вновь нарядилась в своё новое платье. Её окутало бирюзовое шелковистое счастье. Недоделки были очевидны только для неё, а внешне их не было заметно.
Ландыш обернулась и увидела своего любимого дракона, лежащего на постели и ждущего её.
– Иди же ко мне! – сказал он требовательно, распахивая свои ручищи в ожидании. – Разве тебе не надоело играть в игру, которая давно истончилась и начисто лишена аромата подлинности?
Она легла к нему без всякого испуга, не ощущая никакого перехода от яви к бреду, если это был бред. Он облапил её достаточно грубовато, сильно, но это был его неповторимый стиль ласк.
– Ты прилетел ко мне с Ирис? – спросила она.
– Какая разница, с Ирис, с Ландыш, с Земли. Разве ты сама не поняла того, что твой аватар устал от навязанной игры? Он жаждет обрести свою уже подлинность, а надоевшие картонные декорации пусть охраняет и украшает тот, кто не наигрался.
Ландыш провалилась в его разгорячённые объятия, сжимаемая им, вовсе не с бредовой очевидностью осязая его родное и желанное существо. – Это же измена… – пробормотала она.
– Какая ж измена может быть, если ты обнимаешь родного мужа?
– Да ведь у меня трое сыновей от другого!
– Так и оставь их миру, давшему им часть своего химического
– Я лично из себя самой начертала химическими формулами их будущие тела, строила их в течение девяти месяцев из клеточных кирпичиков. Меня мутило, меня распирало изнутри, и я становилась как тыква в своём объёме. Через родовые муки я дала им жизнь. Разве я знала тогда, когда родилась Виталина, что рожать так больно? Мне в первый раз и не было больно. Я даже не помню, как всё тогда произошло. А тут нет ни нашего медицинского отсека в звездолёте, ни универсального робота, ни Вики.
– Ну что, моя последняя жена-дочка, летим отсюда? Или остаёшься тут до старости? А она, увы, не отменяема. Алгоритмы такой вот жизни уже не перепрограммируешь по своему хотению. На Земле пытались, а выводили чудовищных лабораторных гомункулов, обряжая их в пластиковые тела вечно юных дев и мужей. Отчего-то душа во время такой вот процедуры испарялась куда-то, да и ум часто отлетал вслед за нею.
– А ты, собственно, кто?
– Вопрос неправильный. Ты отлично видишь, кто я. Всё дело в том, что за иными масками прячутся заурядности, проще те, кто и сами есть лишь разовые поделки. Потому они всего лишь статисты в спектакле жизни. А за иными скрыты божественные сущности. Им тоже бывает охота развлечься, опустившись до трёхмерного уровня с высоты своей многомерности. Ты же любила плавать в своём мелком и родном океане на «Бусинке», где уподоблялась рыбке, не будучи ею. Или Кук-Ворон всю жизнь летал, как оно и положено птице, но птицей он не был. Мы тоже любим даже в своей краткосрочной жизни-игре уподобляться тем, кем не являемся. Виталина играла в принцессу, Костя летал птицей над горами, рискую сломать себе шею, а Руднэй играет в повелителя планеты, не понимая, что человек является им лишь очень частично, в незримом содружестве с теми, кто скрыт за декорациями. Конечно, никто не лишает человека воли и самовольства, иначе это был бы не человек, а болванка. В том-то и интерес, азарт. В преодолении чужих замыслов в отношении него лично, в разрушении того, что ему противно, в сотворении своего уже мира, в созидании чего-то такого, что не пришло в голову самому его творцу. Смысл жизни в обогащении совокупной матрицы самой Вселенной. Ей тоже необходим рост, развитие, самосовершенствование.
Ландыш прижалась к нему ещё сильнее, охваченная желанием получить то, в чём отказывал ей Руднэй. – Подари мне дочь!
– Разве я уже не подарил тебе дочь? – спросил он насмешливо, играя ею, но отнюдь не давая желаемого. – Разве ты была тогда благодарна?
– А что если ты – моё безумие?
Он встал, и она увидела его в том самом костюме космического десантника, каким он и явился ей в звездолёте матери Пелагеи. – Так летим? Или останешься со своим безумием наедине? – Он подвёл её к окну и раскрыл его. Ветер, как долго ждущий, чтобы ворваться в чужое обиталище хитник, ворвался внутрь, и Ландыш задохнулась от его внезапного холода и его мощи. Бирюзовые рукава-крылья взметнулись вверх. Длинные волосы, отросшие за десять лет до уровня талии, не убранные в причёску, также зашевелились, уподобившись экзотическим перьям. Она глянула вниз и повторно задохнулась. От взошедшего и набравшего яркость светила макушки деревьев казались объятыми холодным и шелестящим пламенем. Синий горизонт набухал как океаническая волна, пытающаяся выйти из своего ограничения. Она даже услышала далёкий и зовущий шелест океана, лежащего за той чертой. Она ощутила восторг при мысли, что полетит над его вздымающейся гигантской водяной грудью, дразня сверху своей недоступностью для его зева-пучины.
Дракон обнял её, прижав к себе, и она увидела большие радужные крылья, развернувшиеся за его спиной. Он поднял её с лёгкостью как картонную безделушку, сжал, и она поняла, что ей уже не вырваться, а бояться того, что он уронит, не стоит. Не произойдёт такого.
– Ну что, моя птица-странница? – спросил он, – тебе страшно?
– Значит, я умерла для Паралеи навсегда?
– Можешь и передумать. Время пока есть.
Ландыш ощутила избавление от его сжатия, но одновременно ей стало очень холодно и одиноко. Её сотряс озноб, – Нет! Я хочу с тобою… Чтобы навсегда…