Космическая шкатулка Ирис
Шрифт:
– Как жестоко! А если дети будут страдать? Не говоря уж о самой Инаре…
– Она и обязана страдать! Её вина вовсе не гасится теми годами, что она провела в комфортабельной глуши. – Он подошёл к жене и упёрся в неё глазами, которых она не знала. Они были тверды и железно – бесчеловечны. – Она получит ещё больший комфорт, к чему и приучена с детства. Но никакой власти у неё ни в чём уже не будет. Она будет тем, кем и родилась. Ничтожеством. Я вовсе не простил её. Если бы не отец, его жалость к ней как к приёмной доченьке, я бы самолично убил её. И рука бы не дрогнула. И дело не в моей персоне. Она была готова предать все жертвы, которые были понесены ради создания справедливого общества, похоронить все нечеловеческие усилия как отца, так и многих и многих. Все их упования и труды
– Да ведь он её любит! У них трое детей, как у нас! Представь, через что они прошли, что пережили…
– А через что? Пережили десять лет бездеятельной и спокойной жизни, наполненной чисто-животными потребностями и их удовлетворением. Сирт здоровый мужик, а она всегда была распущенной самкой. Только и всего. О какой любви ты говоришь применительно к этой низкосортной дряни? К этой неудаче своего талантливого отца, погибшего из-за такой же бракованной дряни – некой актрисы Гелии, в которую он влюбился по молодости. А настоящую мать Инары, некую толстую Миру, я видел. Мне её показывали. Полная бездарность, живущая на хребте своего довольно успешного в прошлом художника. Что же, так бывает. Неординарный мужчина, каким был брат моей матери, всегда выбирал себе ничтожных и порочных женщин ради удовлетворения своего сексуального голода, всегда простительного, если человек молод. Однако, это не отменяет печальных последствий, что приходят неизбежно от таких вот связей.
– Зануда! Замолчи! Слушать тебя не могу! – закричала Ландыш, в данный момент не видя в нём своего возлюбленного мужа, поскольку такой вот «обратной стороной Луны» он к ней прежде не разворачивался.
– Не смей повышать на меня голос! – процедил он, – глупая пришлая скиталица по чужим мирам! Я пригрел тебя не ради тебя самой, а ради того, что только ты смогла родить мне детей и продолжателей моего дела. Так сказал мне отец. И он не ошибся. Он никогда не ошибается в главном, хотя может и упустить мелочи. От других женщин детей у меня не будет никогда. Можно сказать, что твоя миссия тут выполнена. И если бы твои земляне были тут, я отпустил бы тебя с ними. Но, к сожалению, тебе так и придётся жить со мною в нашей башне. Что же касается твоих летающих любовников из мира сновидений, я тебя к ним не ревную. Они по любому не смогут оплодотворить твоё чрево. – Он с любовью к себе самому оглядел себя в огромном зеркале. Рама была создана из драгоценных розоватых сплавов, и нежный отблеск металла давал блики на того, кто смотрелся в пространство зеркала. Руднэй в данный миг показался бы любому воплощённым ангелом. Откинутые с высокого лба волнистые и светлые волосы закрывали его уши, безупречной лепки скулы казались нежно-румяными как у девушки, а губы были сжаты как у каменного истукана. Глаза же излучали любовь к себе самому, одновременную с лёгким презрительным снисхождением к тем, кто не он.
– Нарцисс пластиковый! – сказала вдруг она на русском языке. Вообще же, ругаться на него на земном языке было очень удобно. Он плохо понимал другую речь. – О какой дочери я мечтаю? От кого? Где он взял прежние-то семена, из которых и родились мои сыновья?
– Не сердись, мой душистый Ландыш, – ответил он. – Я отлично чую твою похоть, и при первом же свободном времени я дам тебе все те изыски, которым ты же меня и обучила. Другого опыта у меня, к сожалению, нет. А может, это и к счастью. Что такого ценного есть в подобном опыте, кроме того, что он притупляет все ощущения мужчины? Ты как была, так и останешься моей единственной женщиной. Мне вообще не нужны никакие женщины. Они жуткие дуры, когда вдруг вспоминают о своей непохожести на мужчин. А когда забывают об этом, то вполне себе нормальные сотрудники, на которых иногда можно и положиться. Не всегда. Всё же системное мышление у них слабоватое, да и иррациональных чувствований, разрыхляющих интеллект, слишком много. Так что дела власти, моя милая Лана, не для хрупких женских плеч.
– Не все женщины и хрупкие. Есть такие, что любого мужчину сомнут… – пробурчала она.
–
– Механическую машину, хочешь сказать, а не симфонию. Так машину надо из железяк собирать, а не из человеческих душ.
Он проигнорировал её замечание, – Инара воображала, что её чёрствость и злоба это и есть подлинная воля и острый интеллект. Да ведь я умышленно дал довести ей её заговор до его реализации, чтобы схватить её за липкую ручонку. Отец же не хотел того. Он хотел всего лишь устыдить её и удалить подальше от нас в гущу народной жизни. Чтобы работала на производстве, как прочие женщины, жила бы ради пропитания и прочего нехитрого отдыха. Имела бы желание самосовершенствоваться, так и развитию никто бы не препятствовал. Училась бы. Но ведь она хотела быть главной среди затаившихся паразитов, вернув им власть. Она даже не подозревала, что они первые же её убили бы.
– Замолчи о ней! Что на тебя нашло? – Ландыш ощущала себя так, словно бы у самых её ушей били железом о железо. – И голос какой неприятный у тебя!
– Всё потому, Ландыш, что ты вдруг поняла, что ты меня разлюбила. Поэтому и детей у нас не получается уже сотворить. А может, ты меня и не любила никогда, а всего лишь создала себе иллюзорный мир, где продолжала любить своего Венда. Ты Венда любила. И любишь. Вот он и прилетал к тебе на своих посмертных крыльях. Информационно, так сказать. – Его голос стал мягче, поскольку он по-настоящему погрустнел, побледнел. Свет уже не падал на зеркало, и иллюзия румянца покинула его лицо. Ландыш вдруг увидела, что он по-прежнему всего лишь возомнивший о себе мальчишка, что у него после того, как он вспотел ночью, грязные волосы, усталые глаза и обиженные губы. Он ревновал её к снам! Вся его эскапада и была проявлением ревности, её неконтролируемым выплеском. Ему проще было сорвать обиду на Инаре, живущей где-то в безумном отдалении и глуши.
– Если бы не Костя, никакой твой хитроумный план тебе бы не помог. Так и говорил тогда Тон-Ат. Инара вполне могла бы стать царицей Паралеи, как она и мечтала. А верный Сирт никому не дал бы её убить.
– Если хочешь, я принимаю твою версию событий. – Он подошёл к ней и обнял её, стал тереться о её ухо своим носом. – Сегодня к ночи я обязательно вернусь. Потому что я хочу тебя ничуть не меньше, чем твой летающий дракон…
– Ладно уж. Побрехали друг на друга и достаточно. Не всякий же день пряники на завтрак. Иногда и соли не мешает, – она обняла его за шею, давая прощение. Но за что было его прощать?
– Только не забудь, когда вернёшься, вымыть свою голову. У тебя волосы висят сосульками. Это тебе не идёт, несколько снижает высоту твоей безупречности. Твоим коллегам, а также женоликим сотрудникам без разницы, как ты выглядишь. У них любовь к твоему уму и статусу всегда превалирует над всем прочим, а я хочу присвоить тебя чистым и милым.
– Ты невыносимая придира, – ответил он, – то тебе я любой гожусь, то подавай тебе какую-то запредельную безупречность. Ты сама-то по утрам себя видишь со стороны?
– А что не так со мною?
Он промолчал, но она уже всё поняла. Она стала потихонечку увядать, и по утрам он отлично это видит при беспощадном утреннем свете. Не столько годы, сколько трое сыновей высосали её всю как старую картофелину детишки-плоды. Не до такой, конечно, степени, чтобы сморщиться и потемнеть. Морщин-то нет, как и седых волос, что при наличии красителей и вообще ерунда, а всё же. Талия оплыла, грудь слегка обвисла, кожа стала не так атласна. Он же не Кук, для которого и Вика до конца дней будет юницей. А Руднэй во всех смыслах, увы, не Радослав. А Радослав любил бы её также горячо по прошествии десяти лет? Для него Ландыш ещё долго и долго оставалась бы капризной девочкой и пригожей русалкой.