Космическая чума
Шрифт:
– Понятно.
– Я сорвался на парочке тестов, которые проскочила остальная часть класса. И только потому, что не смог прочитать их мысли достаточно быстро и использовать мой собственный метод работы. Это показалось подозрительным, и вот я очутился здесь. Простой доктор, а не ученый.
– Но здесь вы нашли себя. Это ваша область, я уверен.
Он кивнул:
– Даже две, – психиатрия и психология, к каждой из которых я испытываю настоящую любовь. В медицинских исследованиях вполне можно использовать замыслы, идеи и теории других врачей и ученых, а не привлекать к экспериментам эсперов.
– Не обязательно, – сказал я, покачав головой.
– Ладно, Стив.
– Давайте возьмем что-нибудь попроще. Все, что я знаю о Мекстромовой болезни, можно вырезать на булавочной головке тупым столовым ножом.
– Давайте, все же, возьмем Мекстромову. Это мой шанс стать дипломированным ученым-медиком. Если я смогу найти ответы на несколько главных вопросов. Я работаю в клинической лаборатории, где только и встречаются редкие случаи Мекстромовой болезни. Остальные врачи – все как один эсперы, и еще – несколько ученых – прощупывают человеческие тела до последней клетки, ища и комбинируя. Вы знаете, некоторые из лучших эсперов могут разобрать клетки даже на составные части. А я буду собирать всю информацию, приводить ее в соответствие и, возможно, найду ответ.
– Вы нашли хорошую жилу, – сказал я.
И это было действительно так. Отто Мекстром был специалистом-механиком на космической станции «Белые пески», совершившей облет и посадку на Венере, Марсе и Луне. Через две недели после возвращения корабля домой у Отто Мекстрома, начали быстро твердеть кончики пальцев левой руки. Отвердение медленно распространялось дальше, пока его рука не стала твердой, как скала. Ученые изучали его, работали с ним, используя все возможные средства и проделывая всевозможные исследования, пока плечо Отто не стало таким же твердым, как его рука. Тогда они ампутировали ему руку по плечо.
Но в это время стали твердеть кончики пальцев на обеих ногах Отто, и на второй руке появились те же признаки. На одной стороне руки плоть осталась нормальной, а на другой нельзя было проколоть острой иголкой кожу. Бедный Отто сыграл в ящик после того, как чертова мерзость поглотила обрубки его ног и рук. Он умер, когда затвердение достигло жизненных органов.
С того дня прошло около двадцати лет. Ежегодно случается порядка тридцати подобных случаев. Все со смертельным исходом, несмотря на ампутацию и достижения современной медицины. Но один бог знает, сколько еще несчастных кончили жизнь самоубийством, не обращаясь в гигантский Медицинский исследовательский центр в Марион, штат Индиана.
Ладно, если Торндайк ничего не скрывает, никто не смеет утверждать, что телепатии нет места в медицине. И пожелаем ему удачи.
Больше я Торндайка в этом госпитале не видел. Они отпустили меня на следующий день, и мне ничего не оставалось, как только грызть ногти и удивляться, что же случилось с Катариной.
3
Следующей недели я почти не помню, и поэтому не буду вдаваться в подробности. Короче, я прослыл женихом, упустившим невесту, а жизнь между туманными обвинениями и полускрытыми насмешками была довольно жалкой. Два-три раза я говорил с полицией. Вначале как гражданин, запрашивающий определенную информацию и сетующий на неосведомленность соответствующих инстанций. Потом меня просто стали посылать куда подальше. Очевидно, полиция забросила столько же удочек, сколько рыбацкая флотилия на Большой Банке, а клюнуло меньше, чем в Мертвом море. Они сами признались в этом. Давно прошли времена, когда полиция ежечасно проводила аресты. Это значило, что они сели в лужу. Полиция с ее прекрасной компанией пси-мальчиков пришлось признаться, что их объегорили. Я беседовал
А встречаться лицом к лицу с отцом и матерью Катарины, приехавшими с востока, чтобы повидать меня, было настоящим потрясением.
Первым делом я отправился обратно в госпиталь, надеясь, что доктор Торндайк сможет чем-нибудь помочь. В моем бессознательном бормотании могли проскользнуть слова, значение которых навело бы на какой-нибудь след Катарины.
Но здесь меня тоже подстерегала неудача. Начальство госпиталя очень извинялось, но пару дней назад доктор Торндайк перешел в Медицинский исследовательский центр. Связаться с ним я не мог, потому что он взял Шестинедельный отпуск, который собирался потом продлить и дальше, и отправился в поездку по Иеллоустоунскому заповеднику, не сообщив маршрута.
Я остановился на ступеньках, надеясь поймать рейсовый коптеркеб, когда двери распахнулись и вышла женщина. Я обернулся, и она узнала меня. Это была мисс Фарроу, моя недавняя сиделка.
– Ба, мистер Корнелл! Что это вы здесь делаете?
– Хотел найти Торндайка. Но, его здесь нет.
– Знаю. И не удивительно. Наверное, он получил возможность продолжить свое образование.
Я мрачно кивнул:
– Во всяком случае, надеюсь.
– Это было утверждение, а не вопрос.
– Вы все ищете свою Катарину?
Я кивнул головой:
– Надеюсь, кто-нибудь разрешит эту загадку. Или придется сделать это мне самому. Все остальные уже сдались.
– Желаю удачи! – сказала она с улыбкой. – Видно, вы настроены весьма решительно.
– Это все, что мне остается, – буркнул я.
Мисс Фарроу кивнула.
– Не только, – махнула она рукой. – Вы говорили с людьми, которые вытащили вас из-под машины?
– Нет, с ними беседовала полиция и заявила, что они ничего не знают. Сомневаюсь, что смогу выпытать у них что-то стоящее.
Мисс Фарроу искоса взглянула на меня:
– Не хотите спрашивать людей, которые о вас ничего не знают?
– Возможно.
В этот миг подошел коптеркеб, и, звякнул звонок. Мне хотелось поговорить с мисс Фарроу еще, но мотор, оказался тем, что надо, и я раскланялся. А она пошла по ступенькам, предоставленная собственным заботам.
Мне следовало бы задержаться и нанять другую машину, но через несколько часов я уже катил по тому же злосчастному хайвэю, сосредоточив во все стороны свое восприятие. Ехал я на этот раз медленно и осторожно.
Я тихо миновал место недавней катастрофы, постаравшись отключить свои мысли, когда увидел черное выжженное пятно. С верхней ветки все еще свисал блок, а на нем качался обгоревший канат, два фута которого были переброшены через ворот, и кончались коротким обожженным концом.
Я свернул влево на подъездную дорожку к дому Харрисонов и поехал по извилистой грунтовой дороге. Впереди все ясней и ощутимей становилось мертвое пространство.
Собственно, это была не мертвая зона, так как кое-что я там чувствовал, но чем дальше я всматривался в детали смутного дома, тем больше нужно было полагаться на зрение, нежели экстрасенсорное восприятие. Но даже если Харрисоны не нашли по-настоящему мертвой зоны, то сумели выбрать такое место, где мое восприятие оказалось малоэффективным. Это было все равно, что смотреть сквозь легкую туманную дымку. И чем ближе я подъезжал к дому, тем плотнее она становилась.