Кошки-мышки
Шрифт:
— И только?
— Иногда мясцом побалую.
— По-твоему, это корректно?
— Кто виноват, что мои соседи чересчур щепетильны!
— В подобной ситуации я тоже почувствовала бы себя задетой.
— Хочешь сказать, на их месте ты бы обиделась?
— Разумеется.
— Потому что и ты такая же щепетильная.
— Впервые слышу.
— Сейчас ты впервые обижена на меня.
— С чего ты взяла?
— По всему нашему разговору чувствуется.
— Я ничем не дала понять, что обижена.
— Потому что ты не откровенна со мной.
— Ты отлично знаешь, что я всегда
— Тебя что-то угнетает, я сразу же это почувствовала.
— Не понимаю. На что ты намекаешь?
— Я имею в виду Паулу.
— Очередные твои фантазии! Пойми ты, глупая, если у тебя появилась новая подруга, с которой тебе хорошо, я могу только радоваться за тебя.
— Я знаю, что ты за меня радуешься, и все же твоя радость чем-то омрачена.
— Заблуждаешься. Вот разве что в письме твоем было одно суждение, которое мне кажется несколько поспешным.
— Какое еще суждение?
— Ты пишешь, будто бы эта Паула оказывает на тебя точно такое же влияние, как я.
— Ты меня удивляешь, Гиза!
— Чем же именно, моя дорогая?
— В моем понимании это наивысшая похвала. Я ведь прямо так и написала, что по своей утонченной натуре и душевному благородству она напоминает мне тебя.
— А между тем эта особа — крашеная блондинка и носит светло-ореховый джерсовый костюм. По-твоему, и в этом мы с нею схожи?
— Ты ведь тоже очень следишь за своими нарядами, Гиза.
— Меня обязывает к этому положение, которое я занимаю в доме сына. Но, видишь ли, Даже самые дорогие мои парижские туалеты приличествуют моему возрасту. Что же касается волос, то я, как ты знаешь, не блондинка, а седая.
— Тебе и тут повезло, седина у тебя дивная. Хотя, признаться, я не вижу греха в том, что кто-то красит волосы.
— И ты еще пытаешься ее защищать?
— Нужна ей моя защита! Да в наше время миллионы и миллионы женщин красят волосы.
— Повтори, пожалуйста, что ты сказала!
— Чего повторить?
— Последнюю свою фразу.
— А что я такого сказала? Действительно, сейчас миллионы женщин красятся.
— Так я и подозревала.
— Что именно?
— Подозревала, что ты буквально во всем подражаешь этой своей Пауле.
— В чем это я ей подражаю?
— Ты тоже превратилась в блондинку?
— Ума не приложу, с чего тебе это взбрело в голову…
— Отвечай: да или нет?
— Должна тебе сказать, Гиза, ты меня удивляешь.
— Тогда поклянись, что не красилась. Самым дорогим поклянись: памятью покойного отца.
— Вот еще, давать такую клятву из-за сущих пустяков!
— Значит, ты все-таки блондинка?
— Вовсе я не блондинка.
— Следует понимать, что дражайшая Паула посоветовала тебе какой-то другой оттенок?
— Ну, можно ли в таком тоне говорить о человеке, который спас нас с мужем от голодной смерти?
— Я говорю о тебе.
— А достается Пауле.
— Меня тревожит только твоя участь.
— Ну так пусть моя участь тебя не тревожит.
— Через пять минут тебе же самой стыдно будет за эту ссору.
— Какая ссора? Да я в жизни ни с кем не ссорилась!
— Напротив. Всю жизнь тебе доставляло удовольствие ссориться.
— Давай кончим разговор, дорогая.
— Я хотела
— Миши передай привет от меня.
— Обязательно передам.
— Хильдегард и обоим твоим внучатам тоже.
— Спасибо.
— Целую тебя, Гиза.
— Береги себя, пожалуйста.
— Нечего мне беречься.
— Покойной ночи, дорогая!
— Покойной ночи.
5
Письма
Будапешт
Скажи на милость: если взять, к примеру, банку сардин в масле и бросить в море, то сардинам от этого легче, что ли, станет?
Я к тому, дорогая Гиза, что ты пребываешь именно в таком заблуждении. Живешь ты в роскошном замке, где самый воздух, которым дышишь, и тот стерилизован. Понадобится тебе в Мюнхен на электротерапию, тебя доставляют персональным вертолетом. Твои трогательные письма ко мне — сама доброта и участие, но за шестнадцать лет ты умудрилась начисто забыть (возможно, потому, что тебе так и не пришлось испытать это на себе), что для меня поставить самую обычную пломбу — значит убить полдня. И не просто ожидаешь в приемной, а еще успеешь раз пятнадцать переругаться в очереди: кто раньше пришел да кто за кем занимал.
Не думай, что от посылки с одеждой я отказываюсь из ложной гордости, просто все это мне ни к селу ни к городу и ничуть не поправило бы моего положения. Скажу тебе больше: не только наряды твои не соответствуют моим условиям жизни, но и взгляды на жизнь у нас разные.
Мне ужасно стыдно, что я таким раздраженным тоном говорила с тобой в прошлый раз; нашла с кем ругаться, ведь ближе тебя у меня никого нет в целом мире. Но стоит мне почувствовать, как ты со своих моральных высот снисходишь к простым смертным, и я тотчас же закусываю удила. Очень мило с твоей стороны, что ты проявляешь обо мне заботу, хотя я терпеть не могу, когда меня опекают. И вообще не понимаю, чего ты беспокоишься за меня именно теперь, когда надо бы радоваться?
Так знай же: я действительно покрасила волосы и не вижу в том никакого греха. Паула отвела меня к своему мастеру, и тот с первого взгляда определил, какой цвет мне больше всего к лицу: теплый, неброский оттенок красного дерева с чуть заметным бронзовым отливом. Мастера зовут Фабиан. В Познани, на международном конкурсе парикмахеров ему присудили первое место. Фабиан сказал, что это и есть мой стиль, а седина искажала мой природный облик.
Знаю, что ты сейчас обо мне думаешь. Не сердись, пожалуйста, но в данном случае мне совершенно безразлично твое мнение. И не вздумай обижаться или ссылаться на свой собственный пример. Я не намерена сносить твои высоконравственные поучения. Кстати сказать, такого человека, как твой Миши, еще поискать. В сущности, ты больше чем полноправный член семьи, с тобой в доме очень и очень считаются. У вас общая жизнь с общими интересами. К каждому твоему слову прислушиваются, за столом тебе отведено главное место, ты принимаешь гостей на правах хозяйки дома… У тебя есть сын, невестка, двое внучат; у меня же — только дочь, которая по пятницам звонит мне с работы, чтобы я не забыла в воскресенье прийти к ним обедать. Будто можно забыть эти воскресные обеды!