Корректор

Белов Александр Александрович

Впрочем, новым хозяевам было всё равно. Сильно не приглядываясь, они выдали нам аусвайсы своего образца, реквизировали всю технику вместе с гаражом и персоналом. Почти всех, при этом, быстренько призвали в ряды вермахта, меня же, как несовершеннолетнего, оформили как гражданского специалиста и отдали в попечение моего любимого Опеля-Блиц. Собственно, мне больше не о чем было мечтать. Начальником нам назначили офицера гестапо Шметцеля, совершенно оригинального типа. Нужно начать с того, что гауптман Шметцель обладал совершенно невыразительной внешностью. Такого

увидишь в толпе и тут же забудешь, как он выглядит. Единственно, что его выделяло из толпы серых личностей - шрам над правой бровью в форме буквы "V". Совершенно отвратительный тип, вечно придирающийся по пустякам, и с совершенно идиотскими шуточками. В первый же день, глядя на меня рыбьими глазами, совершенно неожиданно спросил:

– Михаэль Вейсман, ты еврей?

– Да, - автоматически ответил я и покрылся холодным потом. Вот так, запросто он меня спровоцировал на откровенность. Интересно, где же я мог проколоться?

Но Шметцель неожиданно громко заржал и, показывая на меня пальцем, сказал:

– Смотрите, он еврей! Ха-ха-ха! Да ты такой же еврей как я китаец!

От сердца отлегло. Оказывается, он просто хотел пошутить, и даже не подозревал, насколько был близок к истине. И теперь каждое утро начиналось с дежурной шутки:

– Вейсман, ты еврей?

– Да, - с гордостью отвечал я. И каждый как этот тип заливался совершенно идиотским смехом.

Выезды в город стали ежедневными. Я возил всё, что только можно было возить, кирпичи, доски, цемент, железо. Шло бурное строительство. Как-то я спросил у Шметцеля, что тут строят. Как всегда, заржав, как конь, он сказал:

– Фабрику по переработке отбросов.

– Интересно, какие же отбросы собираются перерабатывать на такой территории?

– Мусор со всей Европы, братец, а то и из Азии тоже.

Странно всё это, думалось мне, огромные бараки, похожие на казармы, какие-то производственные строения, громадная котельная. И забор, высоченный, опутанный колючей проволокой, и воротами с надписью по верху - "Arbeit macht frei".

Прошло полтора года. За всё это время я ничего не слышал о своих. Пару раз я подходил к Дитриху с просьбой отпустить меня на выходные домой, на что он, грустно качая головой, отвечал:

– Нет, мой мальчик, давай этот вопрос мы с тобой решим попозже. Сегодня не время.

Я не мог понять, почему. В нашу деревню можно было доехать за три часа. И за все полтора года я так и не выбрал время, чтобы навестить родителей. Но скоро я получил ответы на все вопросы.

Утро началось с дежурной шутки. Затем Шметцель сказал:

– Сегодня мы с тобой повезём дрова

– Дрова?

– Именно, никак иначе это назвать уже нельзя.

Мы въехали в ворота с надписью "Arbeit macht frei", и прокатили дальше, по направлению к одной из казарм. Я заметил, что народу стало очень много. Масса измождённого народа в полосатых робах и большое количество вооружённых людей в чёрной форме. Шметцель ткнул пальцем в какую-то бесформенную кучу:

– Подъезжай задом, повезём дрова в крематорий.

Сдав

задом, я вышел посмотреть, что там грузят мне в кузов. Это были люди.... Нет, я не прав, это было то, что осталось от людей. Голые, словно высушенные, кожа и кости, мужчины и женщины вперемежку. Само по себе это уже было шоком, но тут я поймал взгляд мёртвых глаз. Наверху, глядя на меня ледяным немигающим взглядом, лежала моя бабушка Станислава.

Не знаю, как я выдержал. Эти глаза теперь мне будут сниться каждую ночь, и задавать всё тот же немой вопрос - почему?

Я её узнал сразу, не мог не узнать. Бабушка Стася, всегда гордившаяся тем, что года не были над ней властны, в чёрной, в руку толщиной косе - ни единого седого волоса. Прямая осанка так и подчёркивала благородство её происхождения. Её туалеты отличали утончённость и элегантность.

И вот - ОНА - нагая, наголо обритая, униженная в своей смерти. Не в том, что мертва, а в том, что умерщвлена именно так!

Кто-то хлопнул меня по спине:

– Чего остолбенел? Знакомую встретил? Ха-ха-ха!

Повернувшись к Шметцелю, я спросил:

– А волосы куда девают?

– Как куда? Солдатские матрацы набивают. На этой фабрике переработки отбросов человечества всё идёт в дело. Волосы - в матрацы, зубные протезы - в переплавку, а после того, как их сожгут, что останется? Правильно, пепел, зола. Они пойдут на удобрения. Учись, пацан! Стопроцентная рентабельность!

Гордый собой, он повернулся к узникам, грузившим в машину тела:

– Шевелись, немочь жидовская, я не собираюсь тут весь день с вами топтаться!

Не помню, как ехали к крематорию, как разгружали тела несчастных, как ехали обратно в гараж. Похоже, я впал в прострацию, из которой меня вывел только голос Дитриха:

– Что ты видел, сынок?

– Бабушку Стасю, - выдавил я из себя. Слёзы хлынули сами собой. Дитрих обнял меня и прижал к груди.

– Прости родной, прости меня за то, что я тебя не смог от этого оградить.

Следующая неделя отличалась особенной пустотой. Всё было, как и прежде, тошнотворные шуточки гауптмана, поездки на территорию концлагеря, работа в гараже, сочувственные взгляды Дитриха. Всё было, как и раньше, только в душе начало зреть новое чувство. Ненависть! Чувство это мне до сих пор было незнакомо, но я научусь.

В голове стал зреть план мести. Мести за поругание самого светлого, что у меня было. У меня не осталось никаких иллюзий на счёт того, что могло случиться с остальными членами моей семьи. Зная педантичность немцев. Меня спас мой прадед. Именно благодаря ему, я столь не похож на иудея. Именно благодаря ему, я имею сегодня возможность отомстить. И пусть простит меня Господь.

Хотя, за что я прошу прощения? Ведь ещё в священном писании у христиан написано - "Око за око, зуб за зуб". Никто не просил их приходить в наш дом, никто их не звал, никто ни о чём не просил. То, что они сотворили, не укладывается ни в одни рамки человеческой морали, и поэтому имею право не звать их людьми. А нелюдей нужно искоренять!