Корректировщики
Шрифт:
— Ты сам-то читал этот прогноз?
— Разумеется.
— Ну, и?
Даббаров посерьезнел. Подался вперед, аккуратно положил локти на стол, повесил на них всю тяжесть неохватных плеч.
— Знаешь, Саня, в первую минуту мне стало жутко. Честно. Потому что в современных условиях “рут” высшей ступени — это слон в посудной лавке. Пока он сформируется, пока определится, пока обучится… он нам таких тут дров наломает, что разгребать два века будем.
— Это если Поле выдержит.
— Ну, если не выдержит, то мы потеряем память, только и всего. И в числе прочих шести миллиардов будем бегать по планете среди таких же обеспамятевших животных и растений. И нам, кстати говоря, будет очень хорошо. У нас будет Бог, — мы только лет через пять тысяч вновь придем к тому, что
— Так может, Моравлин и прав, что забил тревогу сейчас? — осторожно спросил Звонков.
Даббаров отвел взгляд. Помялся:
— Я не хотел бы выступать третейским судьей между ним и Стайнбергом. Один из них неправ. От того, кто именно ошибется, зависит судьба человечества. И я, честно, просто не хочу брать на себя ответственность выбора. Когда такие ставки — не хочу.
— Но что-то мы делать должны?
Даббаров мастерски изобразил на круглом лице сомнение. Ему бы с такой мимикой в театре пантомимы работать, некстати подумал Звонков. Даббаров потер лоб и виски, поскреб подбородок, попил водички из графина. Потом с доверительной миной сказал:
— Послушай, Саня, давай так: если есть какой-то компромиссный выход, чтоб никого не обидеть, мы им воспользуемся. В рамках моих полномочий начальника Центрального управления. — Даббаров выжидательно посмотрел на Звонкова.
— Есть, — спокойно согласился тот. — За тем и пришел. Все очень просто: еретики ссылаются в глухую провинцию, правоверные торжествуют победу.
— Ага, — озадаченно сказал Даббаров.
— Тонкость приема в том, что провинция должна обладать достаточно мощной технической базой для создания экспериментального полигона Службы.
— Ага, — уже с интересом сказал Даббаров.
— Здесь, в Московье, официально объявляется, что неделю назад некий Валентин Зебров в критической ситуации совершил переход из пост-режима в реал-тайм. Это версия Стайнберга. Все, кто поддерживает версию Моравлина о первом явлении призрака Вещего, из Московья удаляются. Разумеется, это сам Моравлин, это опергруппа Савельева, ну, дадим им еще кого-нибудь для усиления. Петра Жабина, к примеру.
— Заболел?! Моего лучшего блокатора?!
Звонков подался вперед:
— А кто, — с угрозой начал он, — кто, по-твоему, будет “гасить” Вещего в инициации? Нет уж. Команда должна быть по-настоящему сильная. Не жадничай.
— Ну ладно, ладно… И все-таки я не понимаю, к чему ты клонишь. Ну, хорошо, мы потакаем Стайнбергу. А Моравлин остается обиженным. Мало того, еретики-то уедут, а Вещий нам от них в наследство достанется, да?
— Тут есть один очень деликатный момент. Я тебе, понятно, скажу, но учти: дойдет до Моравлина — мы идейного сподвижника потеряем. Хотя он же это и предсказал, но не любит, когда ему об этом напоминают. Видишь ли, Вещий должен появиться в строго определенном месте. Там, где до него уже обоснуется его партнер. И есть подозрение, что этим партнером может оказаться старший сын Моравлина.
— Ничего себе… — пробормотал Даббаров, почти с испугом глядя на Звонкова. — Тебе это сам Моравлин сказал?
— Нет. Думаю, как бы очевидно это ни было, он все равно об этом не заговорит. Все мы люди.
— Н-да, жаль мужика… Стало быть, ссылка со всем семейством… И куда
Звонков помолчал, постучал пальцами по столешнице:
— В Забайкалье, — и уточнил: — В Селенград.
— Ага… — сказал Даббаров и посмотрел на Звонкова с уважением.
— Там есть реабилитационная база и старый полигон. И есть Бурятское региональное управление Службы в Улан-Удэ. Ну и перенести его в Селенград, тамошнее отделение расформировать к чертовой матери, а новое создать на базе Селенградского полигона. Только доукомплектовать техникой… Опять-таки, в Селенграде — мощный научный центр и Академия Внеземелья. Можно создать тепличные условия для эксперимента любой сложности.
— А знаешь, — Даббаров потер подбородок, — вот это мне уже нравится.
24 августа 2077 года, вторник
Московье
За три недели Оля очень сильно похудела. Мама отворачивалась, чтобы Оля не видела, как она плачет. Оля действительно не понимала, зачем нужно плакать, когда такая замечательная погода, и ее уже выписали из больницы.
“Психоэнергетическое истощение первой степени” — это Оля подслушала разговор мамы с докторицей. Красивое название для болезни. Тем более что от нее не появлялось противных прыщей или чесучих оспинок. Докторица долго расспрашивала маму об Олином характере, потом мама рассказала про платформу, но опять не упоминала, что Оля это предсказала. Оле стало обидно — ну почему, почему никто не верит, что она часто видит во сне то, что будет? И не только во сне. Иногда просто идет по улице и знает, что будет дальше.
А еще она знала, что мама думает про нее что-то страшное. Она не могла понять, что именно, а мама отказывалась говорить. Одно Оля поняла — она какая-то уродина. И это было очень обидно и очень больно.
Глава 2
Треснувшее зеркало.
29 октября 2081 года, среда
Селенград
— Ну что, Игорь Юрьевич, — Моравлин поднялся, — не скрою, работать с вами было очень, очень интересно.
Савельеву было грустно, и он не очень-то старался это скрыть. Обнял Моравлина, к которому за четыре года привык, как к брату:
— Не забывайте нас.
— Да уж… — Моравлин сдержанно усмехнулся.
До старта стратолета оставалось десять минут. Жена и дочь Моравлина давно ушли на посадку в сопровождении угрюмого Ильи. Парень оставался в Селенграде. Он учился на втором курсе Академии Внеземелья, уже три года работал в Службе и на этом основании считал себя взрослым. Но горечь от расставания с родителями скрыть не смог.
— Приглядите за моим балбесом, — тихо попросил Моравлин.
Савельев торопливо кивнул, стараясь не замечать боли в глазах Моравлина.
Четыре года они работали вместе. За четыре года их усилиями Бурятское региональное управление выбилось в десятку лучших по Союзу. Савельев приехал сюда майором, а через полгода будет полковником. Но останется здесь до самой пенсии. А Моравлина отзывали обратно, в Московье. На место ведущего прогнозиста Центрального управления. Реабилитировали, значит. Вместо него уже прислали молодого, по совместительству являвшегося врачом-психиатром, прогнозиста из Петербурга. Хороший парень, из настоящих евреев, — черный, кучерявый и веснушчатый, с огромными печальными глазами, наивными, как у ребенка. Как он сам говорил, “евреи бывают двух видов. Все они любят считать. Так первый вид считает деньги, второй — цифры. Из первых выходят циники-ростовщики, из вторых — романтики-ученые”. Звали его Алексей Альбертович Лихенсон. Ребята тут же перекрестили его в Лоханыча. Лихенсон совершенно не обиделся, даже обрадовался. “Когда люди дают тебе кличку, это значит, что они признали тебя своим и хотят поучаствовать в твоей судьбе. Лучшего способа соучастия, чем присвоение нового имени, еще никто за всю историю человечества не придумал. Потому-то так часто влюбленные и члены масонских лож выдумывают друг для друга необычные имена: это подчеркивает особую доверительность их отношений”, — сказал он.