Корректировщики
Шрифт:
— Так что? — с нажимом спросил Фил.
— Он корректировщик.
У Фила чуть челюсть не отвисла.
— Даже так… — пробормотал он.
Раз от раза все чудесатее и чудесатее, ошалело думал он. В Селенграде учится сынок большого человека, а об этом никто и не знает. По крайней мере, в Филовых списках сынков с “волосатыми лапами” он не фигурировал. Мало того, сынок-то этот — корректировщик, а это уже ой, как серьезно…
— Низкая ступень, — отмахнулся Цыганков. — Никому возиться с ним не хочется.
— Странно. Очень странно. Мне раньше казалось, что уж на блокатора-то таких должны натаскивать
Цыганков скривился:
— Его в Службе не для этого держат. Для Вещего Олега берегут.
— Чего-чего?!
— Для Вещего Олега. Да шут его знает, как его там на самом деле зовут. Это вроде партийной клички. “Рут”, еще не инициировался, вот-вот должен. Служба его ищет, потому что если он родится без повитухи, Полю — кранты. Людишкам тоже.
— Не понимаю, причем здесь Моравлин.
— Я тоже. Вообще-то это, — Цыганков осклабился, — государственная тайна.
— Это-то я как раз понимаю, — пробормотал Фил, соображая, у кого из московских знакомых можно навести справки по данному вопросу. А справки наводить необходимо, потому что грядущая инициация сопряжена с неизбежными информационными катаклизмами. В гибель человечества Фил не верил, при такой вероятности тому же Моравлину-младшему поручили бы просто пристрелить Вещего. В Службе наивных романтиков нет. Стало быть, не так страшен черт… — Ладно, это нас не касается. Это уже сугубо внутренние дела Службы.
Цыганков вздохнул с облегчением. Боялся, что Фил из него “шпиёна” сделает. Никто не объяснил дураку, что в шпионы берут с IQ раза в два повыше цыганковского.
— Нам надо решать свои проблемы, — продолжал Фил. — А для этого постараться найти общий язык с Моравлиным. В конце концов, не понимаю, что тут за идеологическую войну развели между МолОтом и Службой. И думаю, что Моравлин саботирует наши мероприятия не столько потому, что ему МолОт не нравится, а потому, что он невольно отождествляет МолОт с тобой. Но это решаемо, я с ним сам поговорю.
Цыганков покачал головой:
— Не выйдет.
— Почему?
Цыганков молчал.
— Почему? — повторил Фил.
— Он антикорректоров за километр чует. А все, что связано с антикорректорами, для него… ну, как дьявольский соблазн для святого. Отвергается с гневным презрением.
— Не понимаю тебя.
Цыганков посмотрел ему в глаза:
— Я учился на блокатора, и тоже антикорректоров чую хорошо. Хотя и сам такой.
Фил осел на стул, чувствуя, как по спине, меж лопаток, покатились крупные капли противного пота. Он понял, что сейчас скажет Цыганков.
— Фил, ты антикорректор.
03 июля 2082 года, пятница
Московье
— Пап.
Ирка возникла в дверях совершенно бесшумно. Моравлин оторвался от компьютера:
— Что?
— Олька замок сломала. Ключ застрял. А родители с братьями на дачу укатили.
— Ладно, сейчас посмотрю.
Моравлин соседскую дочь недолюбливал. Алина, ее мать, как-то пожаловалась его жене Лиде, что девочка — трудная. Причем трудная не в том смысле, какой вкладывают в это слово работники детских комнат в милиции. Скорей всего, девочка была упряма и своевольна. С семейством Моравлиных Оля всегда
Сейчас она сидела на лестнице, подтянув коленки к подбородку, снизу вверх глядя в лицо Моравлину. Для своих пятнадцати лет выглядела вполне сформировавшейся девушкой, никаких тебе плоскостей или торчащих мослов. А лицо — детское. Наивное, и взгляд доверчивый. Моравлин в очередной раз поразился собственной прихотливой душе — ну что б не умилиться вместо антипатии-то? — и склонился над замочной пластиной. Вздохнул: замок был сломан на удивление качественно. Если его вскрывать сейчас, то надо или сразу ставить новый, или жить с открытой дверью.
— Когда твои родители приезжают? — спросил через плечо.
— Послезавтра.
Моравлин выпрямился, потер нывшую поясницу:
— У нас два дня поживешь. Отец приедет, замок поменяет.
Она последовала за ним без звука. Ирка уже успела предупредить мать. Лида заглянула к нему в ванную, когда он мыл руки:
— Ваня, завтра Илья приезжает.
Ч— черт, подумал Моравлин, совсем забыл. То, что Ирка может подружиться с соседкой, еще полбеды. А если сын увлечется? И не скажешь, главное, ничего: Илья как раз в таком возрасте, когда все подростки перечат родителям, что бы те ни говорили. Но тут же Моравлин опомнился: девочка еще ничего плохого не сделала, а он уже готов ее ненавидеть. Просто за то, что она живет рядом, а у него -двое детей.
— Ну и что?
— Куда мы девочку положим? У нас же нет свободной комнаты.
— К Ирке. Ничего страшного. Не оставлять же ее на лестнице, правильно?
Лида пожала плечами и вернулась на кухню. Когда Моравлин, страшно довольный одержанной над своим эгоизмом победой, зашел на кухню, то увидел идиллическую картину: две девчушки, блестя глазами, уплетали домашнее печенье, прихлебывали чай и шумно делились свежими сплетнями.
— А завтра мой брат приезжает! — выпалила Ирка. — Я тебя с ним познакомлю, обязательно. Мам! А знаешь, что Олька говорит? Что она пять лет назад видела во сне, как разбивается маршрутная платформа, и мальчику оторвало ноги. А на следующий день все так и было, только мальчик остался невредим.
Моравлин не донес чашку до рта. И хорошо, что не донес. Потому что поперхнуться горячим чаем было бы вовсе некстати. Посмотрел на соседкину дочь:
— И ты видела эту аварию? Потом, не во сне?
Оля кивнула.
— И что ты видела?
— Мы с мамой шли по аллее, навстречу ехал мальчик на велосипеде. Я ему закричала, чтоб он остановился, — я же видела во сне, что платформа упадет на него. Если б он остановился, платформа бы его не задела. Он поехал дальше. Тут она начала падать, а велосипед упал. Ну, вот. С мальчиком ничего не было.