Корпус-3

Бир Грег

Я смотрю на тонкий пластмассовый квадрат.

— У меня такой нет и никогда не было, — замечает женщина, отворачиваясь. — Но это не значит, что ее не должно быть у тебя.

— Отдай, — приказывает мальчик. — Будут и другие.

— Но ведь прошло столько времени, а я должна найти мою мать, — говорит девочка дрожащим голосом. — Мне нужна Мать.

Я оглядываю всех троих.

— Здесь уютно, — замечает мальчик. — Если приходят «чистильщики», я закрываю дверь и мы прячемся. Я приказываю комнатам делать еду, они меня слушаются. Отдай ему книгу, я сказал.

Мальчик хочет быть главным. Возможно, так он угрожает. Девочка упрямится,

потом капитулирует; видно, что она устала.

— Про Мать там ничего нет, одни глупости. — Девочка достает из кармана черный прямоугольник.

Я забираю книгу из дрожащих пальцев.

— Спасибо.

Затем девочка вытаскивает короткую тонкую палочку с заостренным черным кончиком, своего рода карандаш.

— Можешь взять и это.

Я беру карандаш. Пальцы потные, перед глазами плывет. Мы рождаемся невеждами, невеждами умираем, но иногда нам удается узнать что-то важное и передать другим — или записать в книжку.

— В коридорах полно морозильников, — говорит мальчик. — Насколько мне известно — хоть я и не заходил далеко, — они забиты трупами. Там их тысячи.

— Они ждут воскрешения, — отвечает девочка. — Мать всех исцелит, и они превратятся в девочек, таких же как я.

Мальчик корчит гримасу.

— Давайте поедим, — предлагает он.

Книжник

В комнате мальчика есть обычная подушка и раскладывающийся кокон, а также странные брусья и пружины — возможно, оборудование для тренировок. Со стен и потолка свисают длинные тросы — за них удобно хвататься, когда исчезает сила тяжести. Посреди комнаты из пола поднимается широкая труба; у нее крышка с квадратным отверстием. Из отверстия появляются караваи, а если вставить в него бутылку, то она наполняется водой из выезжающего крана.

Если Корабль тебя распознает, ты получишь все необходимое, и ничего больше — словно хомяк.

После еды все умолкают, и вдруг до меня доходит: они ждут, что я уединюсь в другой комнате и буду читать книгу. Поступать так мне совершенно не хочется, но, похоже, это часть ритуала. Так уже было раньше.

Возможно, я — единственное развлечение.

Я настолько погружен в размышления, что замедление застает меня врасплох; спотыкаясь, я спешу в пустую комнату, пока сила тяжести не исчезла окончательно.

Там я медленно лечу от одной стены к другой, отказываясь хвататься за тросы. Делаю вид, что лежу и отдыхаю.

Мне страшно открывать эту проклятую штуку. Я — это я, а все остальные… Не хочу сталкиваться с неразрешимой проблемой. Проблемой индивидуальности.

Возможно, моя память просто дублирует то, что написано в книге. Возможно, кто-то изучил мои знания, принял все существующие решения, полностью лишив меня выбора. Возможно, кто-то прожил мою жизнь до самого конца.

Я внимательно рассматриваю книгу — и почему-то мне кажется, что она моя.Ее создал другой… Но я в это не верю — пока не верю. Я — это я, и другого такого нет. Это непреложный факт — до тех пор пока я не открою книгу.

Я кручу ее в руках уже час. Ее пластмассовые страницы тоньше, чем у той, что лежит в кармане. Хрупкий слой клея объединяет их с черной обложкой — потертой, покрытой пятнами, словно ее оторвали от большой пластины, найденной в куче мусора. Возможно, пятна — это кровь. Кроме того, по краям страниц видны темные отметины.

Быть может, сейчас я совершаю самоубийство. Сколько раз я уже отказывался открывать эту книгу, повторяя ошибку за ошибкой, отвергая горький опыт предшественников? Я знаю,что

прожил много лет и десятилетий, что меня не просто выдавили в мешок и разбудили раскруток двадцать назад. Вера в это необходима, для того чтобы сохранить рассудок. Теперь, разумеется, настало время проклинать своего создателя — Корабль, Управление Кораблем или Бога…

Этослово — эта идея — приходит мне в голову впервые. Казалось бы, оно должно открыть столько новых дверей… Ничего подобного. Слово на удивление пустое, мне гораздо ближе понятие «Управление Кораблем» или даже «Штурманская Группа».

Сейчас я более несчастен, чем за все свое короткое существование. Ничто не доставляло мне таких страданий — ни боль, ни слепой страх новорожденного. Именно острота страха в конце концов убеждает меня. Боль забываешь, а страх накапливается, оставляет следы — и этих следов я не вижу ни на теле, ни в своей памяти. Все мои страхи — новые. Их слишком мало, чтобы они помогли мне выжить. Недостаточно опыта.

Не открыть книгу — глупо.

Я поднимаю переднюю обложку и внимательно изучаю корешок. На поверхности клея пузырьки, какая-то органика; возможно, это, как и пятна на обложке, не человеческая кровь, а кровь фактора или что-то другое. Я раскрываю книгу, прищуриваюсь, буквально погружаюсь в нее.

Первая страница начинается с толстой черной линии.

Я прожил сто циклов раскрутки и замедления. Забавно: все, кого я встретил, говорят именно так; эти слова — часть жаргона выживших. Ты учитель, стало быть, знаешь, что такое жаргон. В книге, которую я получил от своего предыдущего воплощения, это слово было, но ничего полезного я там не обнаружил. Книги теряются. Эту я сделал из нескольких и вставил чистые страницы, чтобы записывать, что произойдёт дальше.

Другие страницы — я их пометил — их более ранних книг.

Удачи.

P.S. Если ты — это я, то поймешь, как прочесть остальное. Если нет… Скажем так: информация стоит дорого, и я не хочу давать другим преимущество.

Похоже, кто-то сильно меня ненавидит.

Ненавидит тебя.

Остальной текст поначалу кажется бессмыслицей — буквы, выбранные в случайном порядке, написаны аккуратно, но из них складывается тарабарщина. Я закрываю книгу. Что такое «жаргон»? Инертный газ или стиль речи? Вроде бы второе.

Возможно, я — это не я — и не он. Возможно, что-то утрачено. Уверен, память и знания вернулись ко мне не полностью. Хотя если меня создали, собрали, вытащили из мешка — как угодно — совсем недавно, то у меня и не должно быть памяти. Тогда все мои знания — просто импринтинг.

Время здесь заканчивается быстро

Немного погодя я устраиваюсь поудобнее — парю в воздухе рядом с потолком и дремлю. Нужно, чтобы рядом была поверхность, от которой можно оттолкнуться — на случай если некая тварь захочет вычистить меня и убрать в холодильник.

«Сто циклов», — написано на первой странице.

Значит, я просто юноша.

Юноши играют со словами. Я даже вижу залитое солнцем одеяло, тетрадь и игру, изгородь из белых колышков, которые нужно переставлять, — это шифр частокола. Игра заключается в том, чтобы менять местами буквы. Чтобы усложнить шифр, я перевожу написанное на поросячью латынь, а затем меняю буквы. Позднее, в школе, я показываю текст ученикам, чтобы узнать, смогут ли они это прочесть. (Я почти ощущаю запах классной комнаты — мел, стружки от карандашей, жар старых батарей, нестираные носки, обеды — сандвичи с ветчиной в бумажных пакетах.)