Коровья смерть

Самигулина Екатерина

* * *

Месяц всадник унылыйотпустит лошадь своюпо лунному небубежать,по вечерней росеа через год с лошади слезет краска и карусельостановит свой призрачный бегна краюгородав перепутье сырых дороггде мы в детстве играли в прятки в вечерней росеа я так люблю лежать на спинеи смотреть в до краёвполное звёздами небокак всеи слушать бегущие насыпью поездаи слушать нахрапом бегущих конейи чувствовать, как мартвеющая земляпоглощает меняпотому что она сильней.

человек, похожий на рыбака

за окнопоезда всплыл на лестнице человекпоезд пере-городил – взрезал – ему – грудьодетый в зелёное и сапоги —верно, рыбак – он шёл наверх,но поезд железной грудойне дал вдохнутьлицо человека поездом взрезанного пополамя не увидела – ни щекИ, ни выраженья глаз —но за

его спиной черноречкой лодка плыла —лодка и человек всплыли на миг среди нас,едущих в поезде, жующих свою тоску,и его лицо (не увидАнное мной) напомнило леси предзакатныенебеса и в деревенской церквитёмный иконостаси стих стал неполон, скомкан, как будто онгорожанином сраным ввалился в зелень равнинзарезал грудожелезой поезда, ржавью колёссотни костлявомясых спинкак топороневзрачно грудь бабы беременной вскрылкак мёртвоотравленной рыбой чумной продавец накормилчеловека, что за окном всплылчеловека, похожего на рыбакауплывшего дальшев вечереющий небопляспока поезд грахал в бессмысленный звездопадпока поезд вёз нас.27.06.12-28.06.12,поезд Минск-Могилёв

рабочая зима

в троллейбусев троллейбусеего рога его рогамешают мне смотреть в окноа за окном темным-темнои вьюга и пурга я всё еду еду едупонедельник вторник средуеду еду еду едуот обеда до обедаот обеда до бедыи пурге мои следыпо-те-ря-ют-сяя в страшном страшном страшном снеи холодно и жутко мнеи валит мокрый снеги этот мокрый тусклый снеги жухлый лампочек рассветздесь всё напоминает мнекак я в одном далёком снеловил ушанкой снега тут рога рога роганедельник вторник среду ргав окне не видно нифигамешают мне смотреть в окнои мерть рхиоди в небе зга

чудильники

юность-без-юностистарость без смертипоследыши, выпавшие из революционной дыры.грыжи жизни.сгустки сажи и пыли в печных трубах жилищна Чудильнике (такой район в Могилёве)и по кладовым – сгустки пищина долгую, долгую зимув тёплом кишечнике коммунальной норывот-вот прорвутся нарывыот рабочих ботинок(папе, Андрею Рафхатычу, выдали в ЖРЭУ),от носков шерстяных,его мамой безумной связанных,чешется, очень сильно чешется кожав прихожей в ящикахвещи «на всякий случай»:варежки с поехавшими (как бабушка) петлями,детская обувь жмущая,стельки из старых ботинок,тюбики с засохшим клеем —всё это периодически перемещается на дачу……а там на исходе лета родители топят печкустарыми книгами, смеются и плачут.Опадает в осень Отечество.Каждый подъезд как роднойв любом из в этих снегах затерявшемся городе.Каждый подъезд моей первой любовью отмечен.в ноябре сапоги размокают в водеи их хлипкие пяткиотрываются,а чек просроченпоследыши, выпавшие из окраин рабочих,из детоносных борщей трудового последнего дня.кто-то ищет, из кого вывалиться в час наступающей ночи —не из меня.сгоревшие Бобруйска гостиницысгоревшие евреи Освенциманеотомщеныа (кому какие за стенами снятся сны?)соседи, как говорится….а кто-то ищет вывалиться в час наступающей ночив час наступающей полночи созреть дотла…и рука, продолжив в воздухе жесты твоей руки, —бабкина пряжа, психоделичные половики —возле каждой подъездной клетки.Возле каждой подъездной клетки —гол, забитый в рот твоего горлАа как горела в дачной печи лиственниц ветвьникому не услышатьникому не подсмотреть.как мы крали соседского сада яблоки чтобы сварить компоткак кусали чтобы мужчин сгноитьчтобы адамом в евин айвовый ротболи свои излитьникому не услышать, никому не подсмотреть,как проглатывает за верстою верступожарникому не услышать, никому не подсмотреть,как преют ноги в дерматиновых башмакахкак на склонах у Подниколья горит по весне трава

цикл_Беларусь

ветер ворвался в дом дом дом в щели проникглазами-льдом мальчик стеклу синий обвал приникгнутся хлеба ба ба бабы в полях втянув животы поютв этих краях перелётные птицы гнёзда не вьютскошены травы, промёрзла в мясо нога журавляи журавля тонкошеей истоме в воде гнитьв стоптанной обуви грязью и слякотью через поляк дому бежать но чистой воды не испитькомьями снег, травами сон, пустотами – высьгде-то мой дом, где-то мой сын, только не здесьздесь только стынь, здесь только стон сон дымкомьями снег, кольями дом, травами сынснится в снегах в сырости стен окон окнобабой в полях, веей, пургой заметенотравами сон, сугробами сын в слякоть и грязьв стоптанной обуви через поля к шее припастьжуравля

* * *

сколько

воды пролилось сколько прививок привитопрививки привитые немного повыше локтянас всех объединяют, как позже – могильные плитыи пихты над кладбищем всех объединятобъединят объедИнят объедут объедкамикорнями деревьев выпотрошат кишкИтак хочется братьями быть – быть птицами нынче редкимии смотрю повыше локтя на метку рукино баба в салоне орёт толстой кондукторше:да вы кОрмитесь нашим хлебом, иначе сдохли бы с голоду!а сама с завода, где утро встречает рупором,как и все – скинув робы в утробе городаа потом под вечер всё небо сизое-сизоеголубиным клещом небо над головоюи мужики как собаки под обвисающими карнизамипосле работы встречают голодным воеми сыновья дома с натруженным торсомили брюхом разбухшим от салаки и пивакоторое лифт с трудом поднимает протёртым тросоми на восьмом этаже выходишь – а закат за окном такойкрасивый-красивый…

* * *

в комнатах сыро и холодно, в кухне жарковечерний город небом над ним изуродованкак жернова друг о друга трутся серые шапкишапки трутся, но не сокасаются головыпровалы в памяти как рта провалившийся колоколкак до грудины в землю закопанный трупкак рыбья молОка, как на пределе голодаот тела оторванный и с жадностью сожранный струппровалы в памяти кто мы в полях заснеженныхкуда ведут следы по дороге назадчугунным идолам бабоньки жёны нежныебросают в нутро окровавленный сервелатчтобы вернулись домой… – да кто, не помнитсятАк просто, смутный образ, глаз синевалетом – малина вереск белые колокольцазимою – снег, забившийся в рукавапровалы в памяти; слюна с подбородка спящегостекает на пыльный пол техэтажалюбой за стеной, за пределами тесного ящика —если не враг, то, по крайней мере, чужака как плясали в полях и плелись утробамикак кулаки сплетали в дремучий жгут —провалилось в памяти и замело сугробами:глубокие реки в нас неслышно текутне слышно не видно кто-то бредёт аукаетглавное дверь запереть на тяжёлый замокне слышно не видно только зима баюкаеттого кто нЕдобродИл недозвал промокне пришёл смотреть стирать покрасневшие простынив комнатах сыро а в кухне жарко-темнопусто в полях но все наебенились вдостальпусто в полях но собирается гнойв дёснахвсЕ мы – как корабельные сосныкак пихты и ясенивсе постепенно степенно становимся деревачтобы гореть горячо, под коростою соки пряча.Все дерева. Все дрова, все дрова, дрова.

* * *

шум и гул метели; метёт, метёт…вой поездов ночью —как воды ржавь как вмёрзшие в лёди не проросшие древесные почкив моих же почках – вода, вода,всё течёт и течёт трясиной,и под вой поездов в полустанки и городав пляске витта святого трясусь на ветру осиной.рыси, волки в моих дремучих лесах,в моих волосах спутанных, в снах тревожных;как песенка сына мясо солдата в промёрзших часах,в глухой темноте таёжной.в преддверии мрака двери —скользость и слизь:не закрываются, только танцуют в петлях;все дорожки петельки петли все разошлисьв вечерний сумрак рысий снегов и елей,в канавы в ржавые ванны в стоячий мрак городов;затопило, нечем дышать в нечистой постели…рот заштопан берёзкой, выдут ветрами рот;как осина, как мясо солдата кружусь в метели.лохмотьями кожа, нищее платье моё,пляшет в снегу, от тела пляшет отдельно.танцует смешно и весело;в хлебнувшие ржавой воды оконные щели суют елдаки деревья,в грязные рты, заполненные едой,прорастает сосок матери, хохочущей, древнейи под гулом метели деревни слюнявой губойсладко рыгают в другие слепые деревни.мясо солдата в часах разлетается в клочья, растёт,проникает в ночь, как любовник в спящее лоно;прибывает вода, бубоном вздувается лёдпод мышками города; дети лепечут сонно;пляшет солдат на часах, саблей браво вскрывает живот,и летят во все стороны струпы гноящейся плоти;и в снегах и метелях город плывёт и плывёт,и солдат продолжат рубить, и колоть, и колоть, и…

* * *

качается крюк мясной: тик-таккрасной заре чумнойне разо-драть мракстук башмаков в лёд в грязь вмёрзлистьев шматами гнойна трупах берёзна струпах перил отпечатки ребячьих лаппотёки чернил на тротуарной слизИльдистыми комьями зимними склоп-хлабпо стёклам скользитсквозитв дверьветери дождик с небес моросит.как бес голоситбаба за хлипкой стенойв изморозИобветренных губ рождается войи затихает под крепким хмельным кулаком…как хорошо по тёплой земле ходить босиком.

* * *

там, в тишине за городом, спят леса,голосами гулкими песню сквозь сон поют;ветер в вершинах звёздные небеса;под снегами соснами вязкие соки текут,чтобы в мае проснуться смолой в изгибах корыа потом пожары лесные, МАЗы и топоры.а потом заборные песни топот сапогв високсамогон за шиворот рот наискосокв солнцетени месиве маслом машинным взглядодуревших глаз;задорно и весело исполняет отрядприкази так каждое лето: уезжает в МАЗах братвадеревянных идолов заживо корчеватьчугунными лбами в пустые ворота битьа нужно других корчевать других под корень рубить