Корона с шипами
Шрифт:
— Господин, супруг мой... — произнес за спиной Изгарда тоненький, задыхающийся голосок.
Изгард весь напрягся. Сегодня ночью ему не до слез и детских капризов. Ему надо встретиться с нужными людьми, закончить разработку военных планов: править Гэризоном — значит воевать.
— Ступай к себе, Ангелина, — не оглядываясь, бросил он. Сзади по-прежнему постукивали каблучки. Она чуть на пятки ему не наступала.
— А можно пойти с тобой? — Она потянула его за рукав.
Изгард вырвал руку и прошипел:
— Сегодня ночью я хочу остаться один.
— Но, Изгард, Герта сказала...
— Мне
Изгард наконец повернулся к жене. Ее бледно-розовые детские губки дрожали. Светло-голубые глаза уже наполнились слезами. Без этой изысканной куколки, в своем роде совершенной, как драгоценный камень, ему бы не видать трона.
Ангелине Хольмакской принадлежала треть земель Гэризона. В прошлом году бедствия одно за другим обрушивались на их семью и унесли жизнь всех мужчин.
Летом отец Ангелины, крупнейший землевладелец, барон Уиллем Хольмакский, сгорел заживо. Как и многие глупцы, которые растратили молодость на крайнем юге, в безнадежных сражениях Священных Войн, Хольмак страдал малярией. Во время особо тяжелых приступов врач посоветовал ему заворачиваться в пропитанную бренди простыню — это способствовало обильному потовыделению. Поэтому каждый вечер местный священник должен был являться к Хольмаку и обертывать льняным полотнищем его тело, руки и ноги. И вот однажды бедняга слишком близко поднес свою свечку, материя вспыхнула, и Уиллем Хольмакский мгновенно был охвачен пламенем. Когда священнику удалось сорвать повязки, вместе с ними слезла и кожа барона.
Ту ночь не пережили оба. Хольмак вопил и корчился в агонии, а попик мудро решил последовать его примеру. Он бросился с моста Бэйнас в холодную черную воду Вейза.
Говорили, что он легко отделался. В этой стране лесов и пастбищ, которые раскинулись повсюду, зеленые и приветливые, как раскрытые ладони, выше землевладельцев был только Господь Бог.
Через два месяца умер и брат Ангелины. Беспробудный пропойца, он захлебнулся в собственной блевотине в одном из вейзахских трактиров.
Врачи называли это ужасным несчастьем.
Изгард — рукой судьбы.
От воспоминаний его отвлекло всхлипывание Ангелины. Она протянула пухлую ручку и робко прикоснулась к мужу, как ребенок, который решился погладить злую собаку.
— Не прогоняй меня. Мне так одиноко...
Изгард почувствовал, что сдается, и с отвращением оттолкнул ее. У Ангелины затряслись губы, она изо всех сил сдерживалась, чтобы не зарыдать в голос.
Из дальнего конца коридора к ним спешили какие-то люди. Изгард взглянул на приближающиеся фигуры, потом опять на жену. Придется изобразить любящего супруга — иного выхода нет. Приличия необходимо соблюдать даже здесь, на западе, вдали от Вейзаха и любопытных придворных, в горной крепости, стены которой не пропускают ни солнечного света, ни врагов.
— Пойдем, любимая, — пробормотал Изгард, подавая Ангелине руку. — Выпьем немного вина перед сном.
Ласковые слова жгли губы. Непонятно, что он раньше находил в этой женщине. Как могла ему нравиться эта детская наивность? Теперь-то он видел, что Ангелина просто недалекая простушка, и ничего больше. Венец избавил его от наваждения.
Изгард схватил Ангелину за руку и потащил по коридору.
Сегодня он взошел на престол, но его королева — всего лишь глупая девчонка. Изгарду не терпелось избавиться от нее. Но смерть молодой жены сразу после свадьбы вызовет подозрения. Он может лишиться и Хольмака, и самой Короны. Слишком много сил и времени ушло на объединение страны, нельзя рисковать всем ради личного удовлетворения. Потом, когда будут заплачены старые долги и одержаны новые победы, он с радостью прирежет ее.
— Ты должен поцеловать меня, Изгард, — шепнула Ангелина у дверей королевских покоев, — Герта говорит, что мы мало целуемся. — Изгард чувствовал на щеке ее горячее дыхание, ее груди прижимались к его груди. С бессильной злобой Изгард почувствовал, что тело его откликается на призыв. На долю секунды мысли его вернулись назад, к дням ухаживания и обручения. Неужели на самом деле было время, когда он хотел ее так же сильно, как земли Хольмака?
Часовые у дверей деликатно отвернулись, но все равно Изгард предпочел бы, чтобы губы Ангелины не касались его шеи столь бесстыдно и откровенно.
Когда они очутились в спальне, Изгард уже не знал, что сильнее — гнев или желание. Ангелина все еще сохраняла над ним какую-то власть. Ее руки неутомимо и изобретательно ласкали его. Голова откинулась назад, грудь вздымалась, она обвилась вокруг тела мужа, как виноградная лоза вокруг дерева, и детским прерывающимся голоском шептала восторженные, подбадривающие, подстегивающие слова.
Ангелина затащила-таки его в постель. Юбка ее была задрана до пояса, язык чуть ли не в глотке у Изгарда. А он не знал, чего ему хочется больше — вышибить из нее дух прямо сейчас или умолять продолжать сладостную пытку.
— Извини, что заставил тебя ждать, — сказал Марсель, — но у меня было неотложное дело в Фэйле.
Райвис недоверчиво приподнял бровь:
— Фэйл? Последний раз ты уезжал из Бей'Зелла, когда Большой Огонь превратил весь банковский квартал в кучу пепла. Да и тогда держался в виду городских стен. — Хотя Райвису пришлось проторчать в доме Марселя добрых два часа, он старался сохранять легкий, приветливым тон. — Скажи же, что такое стряслось, что ты снялся с места?
Бейзеллский банкир налил себе и гостю берриака. Судя по виду медного оттенка жидкости, переливающейся в хрустальных бокалах, берриак был по крайней мере восемнадцатилетней выдержки. Марсель ценил комфорт. Он любил вкусно поесть, пил отличные вина, носил дорогую, красивую одежду и добротную обувь.
О любви хозяина к роскоши можно было судить и по меблировке кабинета. Стены украшали разноцветные гобелены. Серебряные керосиновые лампы со специальных подставок атласного дерева освещали комнату. Лакированные полки прогибались под тяжестью покрытых эмалью шкатулок, манускриптов в переплетах с золотыми обрезами и статуэтками из слоновой кости. Было уже далеко за полночь, но Марсель не спал. Он шагал по обитой дубовыми панелями комнате и проверял, хорошо ли закрыты и заперты ставни. Безопасность и уединение он ценил превыше всего на свете.