Корона для миледи

Брейсвелл Патриция

Он взглянул на нее из своего полутемного угла. Ее младенец проснулся, но вместо того, чтобы передать его няньке, Эмма продолжала держать его на руках. Она выглядела с ним, как Мадонна с новорожденным Христом, и то, с какой любовью она смотрела на своего сына, уязвило Этельстана в самое сердце. Когда-то именно так она смотрела

на него. Но это уже в прошлом. То, что Эмма испытывала к нему раньше, теперь смыто приливом материнской любви к Эдварду. Только слепой не заметил бы, что ее дитя заменило ей весь белый свет. Есть ли такой мужчина, который мог бы претендовать на место в ее сердце, когда оно заполнено любовью к сыну — сыну, который мог быть его собственным?

Господи помилуй, он все еще ее любил. Он обещал себе вырвать ее из своего сердца, но, похоже, он вожделеет мать еще больше, чем когда-то бездетную жену. Нежность, которую немногим было позволено увидеть, теперь была открыта всем, кто имел глаза.

Пока он глядел на нее, она легко касалась губами виска младенца и гладила кончиками пальцев его щечку. Он видел, как она рассмеялась, когда Эдвард, выпростав ручку из пеленки, схватил ее палец.

И в это мгновение в его ушах прозвучали слова прорицательницы: «Тот, кто возьмет в руку скипетр, сначала должен взять руку королевы Англии».

Этельстан, широко раскрыв глаза, созерцал мать и ребенка, сжимающего ее палец.

«Трудная дорога предстоит сыновьям Этельреда. Всем, кроме одного».

Так значит, Эдвард — тот сын, чья судьба не окутана сумраком?

Нет! Он не мог в это поверить. Не может того быть, что все шесть сыновей Этельреда отойдут в сторону или умрут, а этот ребенок Эммы станет королем!

И все же ему не удавалось забыть зловещие слова. Повернувшись спиной к своему семейству и пирующим гостям, Этельстан вышел из зала.

Эмма видела, как Этельстан сошел с помоста,

видела, как он некоторое время стоял в одиночестве и наблюдал за ней из полутемного угла, видела, как он повернулся и направился к двери. Она не могла бы сказать, что его расстроило, но, когда он вышел из зала, у нее заныло сердце.

Правда, они никогда не были по-настоящему привязаны друг к другу. Они свершили великий грех, но то, что она по-прежнему чувствовала к нему, нельзя было ни высказать вслух, ни воплотить в жизнь. Никогда. И не потому, что она королева Этельреда, а потому, что она мать Эдварда. Клятва, которую она давала Этельреду, ничто в сравнении с невидимыми узами, соединяющими ее с этим младенцем. Он — ее сокровище, ее настоящее и будущее, ее начало и конец.

Все ее счастье было сосредоточено в тельце, которое она держала на своих руках. И теперь она, подобно Этельреду, никому не доверяла, не из страха за свою собственную жизнь, а ради безопасности этого ребенка, нуждающегося в ее опеке и любви, чтобы выжить. Она должна защитить его, сберечь его будущее.

Тогда Эмма вспомнила свою собственную мать, то, какой бессердечной и жестокой она ее считала из-за того, что та послала младшую дочь в ужасную страну, в холодную постель к злобному королю. «Ты единственная, Эмма, которая на это способна», — сказала тогда ей Гуннора. И Эмма думала, что никогда не сможет простить свою мать.

Но сейчас Эмма понимала, что Гуннора сделала то, что сделала бы каждая истинно любящая мать: она дала своему ребенку возможность осуществить свое лучшее, свое высшее предназначение.

То же самое она должна сделать и для своего сына. Какие бы жертвы ни пришлось принести, какие бы союзы ни пришлось заключить, она пойдет на все. Ибо она — Эмма, королева Англии, и она дала Англии сына, который станет ее королем.