Королевский убийца

Хобб Робин

Зимние дни тянулись удивительно медленно. С каждым проходящим часом тучи надо мной сгущались. Я никогда не заходил в свою комнату, не оглядев ее сперва, не ел ничего, что готовилось в мое отсутствие, пил только воду, которую сам доставал из колодца. Я плохо спал. Постоянная настороженность сильно сказывалась на мне. Я был резок с теми, кто просто заговаривал со мной, угрюм в обществе Баррича, сдержан с королевой. Чейд, единственный, с кем я мог бы разделить свой груз, не звал меня. Я был отчаянно одинок. Я не смел пойти к Молли. Старался, чтобы мои визиты к Барричу были по возможности краткими, потому что боялся навлечь беду и на него. Я не мог открыто уходить из Баккипа, чтобы провести время с Ночным Волком, и боялся пользоваться нашим тайным путем. Я ждал и

наблюдал, но то, что больше ничего не происходило, стало утонченной пыткой.

Каждый день я бывал у короля Шрюда. Он чах у меня на глазах, а шут с каждым днем становился все более мрачным, а его юмор более едким. Я тосковал по суровой зиме, которая соответствовала бы моему настроению, но небеса оставались синими, а ветры спокойными. Вечерами в Баккипе шумели веселые пиры. Устраивались балы-маскарады, состязались друг с другом менестрели. Герцоги и знать Внутренних Герцогств ели и пили за столом Регала до поздней ночи.

— Как клещи на умирающей собаке, — кровожадно сказал я как-то раз Барричу, перебинтовывая ему ногу. Он заметил, что ему не трудно стоять по ночам на страже у дверей Кетриккен, потому что шум пиршеств не дает заснуть никому в замке.

— А кто умирает? — спросил он.

— Мы все. Со временем все мы умрем. Тебе об этом никто не говорил? Но нога твоя заживает на удивление хорошо, несмотря на все то, что ты сделал с ней.

Он посмотрел на ногу и осторожно согнул ее. Кожа неровно натянулась, но выдержала.

— Может быть, рана закрылась, но непохоже, чтобы она на самом деле зажила, — это была не жалоба.

Он поднял кружку с бренди и осушил ее. Я, прищурившись, смотрел, как он пил. Его дни теперь шли по заведенному распорядку. Покинув свой пост у дверей Кетриккен, он шел на кухню и ел, а потом поднимался в свою комнату и пил. После того как я приходил помочь ему сменить повязку на ноге, он снова пил, пока не засыпал. Вечером он просыпался как раз вовремя для того, чтобы поесть и отправиться сторожить дверь Кетриккен. Он больше ничего не делал в конюшнях. Он полностью перепоручил их Хендсу, который бродил по ним с таким видом, будто работа была для него незаслуженным наказанием. Каждый день Пейшенс посылала Молли убирать у Баррича в комнате. Я мало знал об этих визитах, кроме того, что Баррич, как ни удивительно, терпел их. У меня были смешанные чувства по этому поводу. Как бы много ни пил Баррич, он всегда вежливо обращался с женщинами. Однако выстроенные в ряд пустые бутылки из-под бренди не могли не напоминать Молли о ее отце. Тем не менее я хотел, чтобы они лучше узнали друг друга. Как-то я рассказал Барричу, что Молли угрожали из-за ее связи со мной.

— Связи? — спросил он резко.

— Некоторые знают, что я люблю ее, — осторожно признался я.

— Мужчины не переносят своих проблем на женщин, которых любят, — посуровел он.

На это у меня не нашлось ответа. Я рассказал ему, что вспомнила Молли о нападавших, но это ни о чем ему не говорило. Некоторое время он смотрел в сторону, сквозь стены своей комнаты. Потом поднял кружку, осушил ее и осторожно заговорил:

— Я собираюсь сказать ей, что ты тревожишься за нее и если ей кто-то опять будет угрожать, то ей следует прийти ко мне. Я в лучшем положении, чем ты, и могу справиться с любой опасностью, — он поднял глаза и встретил мой взгляд. — Я собираюсь сказать ей, что ты поступаешь разумно, держась на расстоянии — ради нее. — Наполняя свою кружку, он тихо добавил, глядя на стол: — Пейшенс была права. И она поступила мудро, послав ее ко мне.

Я побледнел, поняв, что он имел в виду. По крайней мере один раз у меня хватило ума промолчать. Он осушил свою кружку и посмотрел на бутылку. Медленно подвинул ее мне.

— Поставь это на полку для меня, — попросил он.

Животные и зимние запасы зерна продолжали утекать из Баккипа. Кое-что было задешево продано во Внутренние Герцогства. Лучших из охотничьих и верховых лошадей на баржах отправляли вверх по Оленьей реке в район Турлейка. Регал заявил, что таким образом он хочет сохранить лучших племенных животных от пиратов. В Баккипе поговаривали, как рассказывал мне Хендс, что если король боится за свой собственный замок, им уже вообще не на что надеяться. Когда вверх по реке отправился корабль с прекрасными

старинными гобеленами и мебелью, пошел слух, что Видящие собираются срочно покинуть Баккип, даже не дожидаясь нападения. У меня было подозрение, что так оно и будет.

Поскольку я был заперт в стенах замка, у меня почти не было возможности послушать разговоры простых людей. Когда я входил в караульную, все замолкали. С ограничением моей свободы по замку поползли разные слухи. Вдруг вспомнилось, как мне не удалось спасти маленькую девочку от «перекованных». Мало кто из стражников осмеливался беседовать со мной о чем-нибудь, кроме погоды. Меня, хотя и не все, считали парией и не допускали к веселым спорам, которые обычно наполняли караульную. Разговаривать со мной стало опасно. Я не хотел навлекать неприятности на людей, к которым хорошо относился. Меня все еще с радостью принимали в конюшнях, но я старался ни с кем не общаться помногу и не появлялся слишком часто рядом с каким-нибудь конкретным животным. Рабочие конюшни в те дни были мрачными. Работы у них было мало, и они стали чаще ссориться. Подручные были для меня главным источником новостей и слухов. И ничего веселого они не говорили. Искаженные рассказы о набегах на Бернс, слухи о драках в тавернах и доках Баккипа и рассказы о людях, двигавшихся на юг или внутрь страны, если им позволяли средства. То, что говорили о Верити и его поисках, было исполнено либо жалости, либо насмешки. Надежда исчезла. Как и я, народ Баккипа жил в предчувствии страшных несчастий, которые вот-вот обрушатся на город.

В Баккипе был месяц штормов, и события случались больше безрадостные. Прибрежная таверна загорелась во время особенно буйного веселья. Огонь распространился на соседние дома, и только проливной дождь, последовавший за порывами ветра, спас склады доков. Их гибель стала бы настоящим бедствием, потому что Регал очистил склады замка от зерна и запасов и люди в городе не видели особых причин хранить у себя то, что осталось. Я смирился с мыслью, что, даже если пираты не придут в Баккип, еще до конца зимы придется сократить рационы.

Однажды ночью я проснулся в абсолютной тишине. Вой штормового ветра и грохот дождя прекратились. Мое сердце упало. Страшное предчувствие охватило меня, а когда я встал утром и увидел чистое голубое небо, мой ужас еще усилился. Несмотря на солнечный день, атмосфера в замке была давящей. Несколько раз я чувствовал в своем сознании щекотание Скилла. Это доводило меня до безумия, потому что я не знал, Верити ли это пытался связаться со мной, или Джастин и Сирен подслушивают мои мысли. Поздний визит к королю Шрюду и шуту привел меня в еще большее уныние. Иссохший почти до костей, король сидел и рассеянно улыбался. Он слабо нащупал меня Скиллом, когда я вошел, а потом приветствовал словами:

— А, Верити, мой мальчик! Как ты поупражнялся с мечом?

В дальнейшей беседе смысла было примерно столько же.

Принц Регал появился почти сразу за мной. Он сел на кресло с прямой спинкой, сложив руки на груди, и смотрел на меня. Мы не обменялись ни единым словом. Я не мог решить, чем объясняется мое молчание, — трусостью или прекрасным самообладанием. Я вышел из комнаты, как только смог, несмотря на укоризненный взгляд шута.

Сам шут выглядел не многим лучше, чем король. На его бесцветном лице черные круги под глазами казались грубо намалеванными. Язык его стал таким же бесшумным, как бубенцы на его шапке. Когда король Шрюд умрет, ничто не защитит шута от Регала. Я размышлял, могу ли как-нибудь помочь ему.

«Как будто я могу помочь самому себе», — кисло подумал я.

Вечером у себя в комнате я пил больше чем следовало дешевого черносмородинового бренди, который презирал Баррич. Я знал, что завтра мне будет плохо. Но мне было все равно. Потом я лежал в постели, прислушиваясь к далеким звукам веселья в Большом зале. Я хотел, чтобы Молли была со мной и выбранила меня за то, что я напился. Кровать была слишком большой, простыни холодны и белы как снег. Я закрыл глаза и стал ждать утешения в компании волка. Оказавшись привязанным к замку, я еженощно искал его призрачного общества, чтобы иметь хотя бы иллюзию свободы. Я проснулся за секунду до того, как Чейд потряс меня за плечо. Хорошо, что я узнал его в то разорванное мгновение, иначе, уверен, попытался бы убить его.