Королевский убийца

Хобб Робин

Думаешь, я готов охотиться?

Не раньше, чем будешь готов подчиняться, — я заставил свой ответ звучать серьезно.

Что же тогда я буду делать, когда мне придется охотиться одному, без стаи? Он был сердитым и колючим.

Мы уже подъезжали к внешней стене Баккипа. Интересно, как он выбрался из замка, не проходя через ворота?

Показать тебе? Попытка помириться.

Может быть, позже. Когда я приду с мясом. Я чувствовал его одобрение. Он побежит вперед и будет уже у сарая, когда я доберусь туда. Стражи у ворот смущенно остановили меня. Я официально представился, а у сержанта хватило ума не настаивать, чтобы я представил леди, которая была со мной. Во дворе я остановил Сайдкика, чтобы Кетриккен могла спешиться,

и предложил ей руку. Когда она слезала, я почувствовал на себе чей-то взгляд. Я обернулся и увидел Молли. Она несла два ведра только что набранной из колодца воды. Она стояла неподвижно, глядя на меня, настороженная, как олень перед прыжком. Глаза ее были глубокими, лицо окаменело. Когда она отвернулась, в том, как она держалась, появилась какая-то скованность. Не смотря на нас, она пересекла двор и пошла к кухне. Я ощутил в своем сердце холодное предчувствие. Потом Кетриккен отпустила мою руку и потуже завернулась в плащ. Она тоже не посмотрела на меня и только тихо сказала:

— Спасибо тебе, Фитц Чивэл.

Я вернул Сайдкика в стойло и вычистил его. Пришел Хендс и вопросительно поднял брови. Я кивнул, и он вернулся к своей работе. Иногда мне кажется, что больше всего я люблю в Хендсе его способность не совать нос куда не следует. Я собрался с силами и отправился на задворки манежа. Там поднимался слабый дымок и в воздухе висел отвратительный запах горящего мяса и шерсти. Я пошел туда. Баррич стоял у костра и смотрел на огонь. Ветер и снег пытались погасить пламя, но Баррич был полон решимости дать огню догореть до конца. Он посмотрел на меня, когда я подошел, но разговаривать не стал. Глаза его были черными дырами, полными немой тоски и боли. Это могло обернуться яростью, если бы я осмелился заговорить с ним. Но я пришел не для него. Я вынул из-за пояса кинжал и отрезал у себя прядь волос длиной с палец. Я бросил ее в костер и смотрел, как она горела. Виксен. Прекрасная, верная собака. Воспоминание пришло ко мне, и я сказал:

— Она была здесь, когда Регал впервые увидел меня. Она лежала около меня и рычала на него.

Через мгновение Баррич кивнул в ответ на мои слова. Он тоже там был. Я повернулся и медленно ушел.

Следующую остановку я сделал на кухне, чтобы стянуть несколько хороших костей, оставшихся после вчерашних поминок. Это было не свежее мясо, но оно вполне сгодится. Волчонок прав. Скоро он будет готов охотиться сам. Вид боли Баррича укрепил мою решимость. Виксен прожила долгую для собаки жизнь, но она все равно была слишком коротка для сердца Баррича. Связь с каким-нибудь животным когда-то неизбежно становилось болью. Я не хотел еще раз разбивать мое несчастное сердце.

Я все еще обдумывал, как бы получше это сделать, когда подошел к сараю. Внезапно я поднял голову, едва что-то почувствовав, и ощутил удар всего веса волчонка. Он появился быстро, как стрела, мчась по снегу, на бегу ударил меня под коленки плечом и повалил. Сила толчка бросила меня лицом на снег. Я поднял голову и уперся руками, когда он резко развернулся и снова помчался ко мне. Я выставил руку, но он опять налетел на меня, и его острые когти вонзились в меня, когда он пробегал.

Поймал, поймал, поймал! Великолепное молодое сильное существо.

Не успел я подняться на ноги, как он еще раз со всей силой ударил меня в грудь. Я выставил руку, чтобы защитить лицо, и он схватил ее зубами. Волчонок глухо рычал, делая вид, что грызет ее. Я потерял равновесие и повалился на снег. На этот раз я вцепился в него, прижимая его к себе, и мы долго катались по земле. Он кусал меня, иногда больно, и все это время: Здорово, здорово, здорово? Поймал, поймал, и опять поймал. Сюда, ты умер, сюда, я сломал твою переднюю лапу, сюда, вся твоя кровь вытекла, поймал, поймал, поймал!

Хватит! Хватит! и наконец: Хватит! — прогремел я, он отпустил меня и отскочил в сторону, смешно изгибаясь, чтобы сделать круг и снова прибежать

ко мне. Я взмахнул руками, защищаясь, но он только схватил мой мешок с костями и убежал с ним, вызывая меня преследовать его. Я не мог позволить ему так легко победить. Поэтому я прыгнул за ним, схватил его. Он вцепился в мешок с костями, и мы перешли к игре в перетягивание, в которой он обманул меня, внезапно отпустив мешок и ущипнув меня за руку так, что она онемела, и потом снова схватив кости. Я пустился в погоню.

Поймал, я дернул его за хвост. Поймал! Я ударил его в плечо коленом, выбивая из равновесия. Забрал кости! На мгновение я вырвал их и бросился бежать. Он всеми четырьмя лапами ударил меня в спину, бросив на снег, схватил свой трофей и снова убежал. Я не знаю, сколько времени мы играли. Наконец мы оба бросились на снег, чтобы отдохнуть, и лежали рядом, тяжело дыша, в бездумном изнеможении. Мешок был местами порван, из дырок торчали кости, и волчонок схватил одну, потряс и вытащил ее. Он принялся грызть кость, объедая мясо, потом прижал ее лапами, а его челюсти сокрушали толстый хрящ. Я протянул руку к мешку, ухватился за кость — хорошую, мясистую мозговую кость — и вытащил ее.

И внезапно снова стал человеком. Как пробуждение от сна, как хлопок мыльного пузыря, и уши волчонка дернулись, и он повернулся в мою сторону, как будто я заговорил. Но я молчал. Я только отделился от него. Внезапно мне стало холодно. Снег забился мне в сапоги и за воротник. На моих руках были набухшие рубцы в тех местах, где зубы волчонка прошлись по ним. Мой плащ был порван в двух местах. Я чувствовал головокружение, как будто только что очнулся от наркотического сна.

Что случилось? Настоящее участие. Почему ты ушел?

Я не могу этого делать. Я не тогу быть с тобой вот так. Это неправильно.

Удивление. Неправильно? Раз ты можешь это делать, как это может быть неправильно?

Я человек, не волк.

Иногда, согласился он. Но ты не должен им быть все время.

Нет, должен. Я не хочу быть так сильно связанным с тобой. У нас не должно быть такой близости. Я должен дать тебе свободу, чтобы ты жил той жизнью, для которой предназначен. Я должен жить той жизнью, для которой предназначен я.

Насмешливое фырканье, блеснувшие клыки. То-то и оно, брат. Мы такие, какие мы есть. Как ты можешь утверждать, что знаешь, какую жизнь мне было предназначено вести, не говоря уж о том, чтобы вынудить меня к этому. Ты даже не можешь принять то, для чего ты предназначен. Ты это отрицаешь, хотя это ты. Все эти игры в слова — полная ерунда. С тем же успехом можешь запретить своему носу нюхать, а своим ушам слышать. Мы такие, какие мы есть, брат.

Я не снимал своей защиты. Я не давал ему разрешения. Но он ворвался в мое сознание, как ветер врывается в незакрытое окно и наполняет комнату.

Ночь и снег. Мясо в наших челюстях. Слушай, нюхай, мир живой сегодня, и мы тоже. Мы можем охотиться до рассвета. Мы живые, и ночь и лес наши! Наши глаза остры, наши челюсти сильны, и мы можем загнать оленя и пировать до утра. Пойдем! Пойдем назад, к тому, для чего мы были рождены.

Через мгновение я пришел в себя. Я был на ногах и дрожал с головы до ног. Я поднял руки, посмотрел на них, и внезапно моя собственная плоть показалась мне чужой и сковывающей, такой же неестественной, как моя одежда. Я мог уйти. Я мог уйти сейчас, сегодня, и пуститься в дальний путь, чтобы найти нашу родню, и никто не сможет преследовать нас, не говоря уж о том, чтобы найти нас. Он предлагал мне залитый лунным светом мир еды и отдыха, такой простой, такой совершенный. Мы смотрели друг другу в глаза, и его глаза были сверкающими, зелеными и манящими. Пойдем. Пойдем со мной. Что подобным нам делать среди людей со всей их мелочной возней? Ни куска мяса не получишь от всех их свар, никакой чистой радости от их планов и никакого простого удовольствия. Почему ты это выбираешь? Пойдем, пойдем со мной.