Королева
Шрифт:
«7 марта 1549 года,
моему добрейшему господину лорд-протектору.
Что касается Кэт Эшли, то я прошу, чтобы Ваша светлость и все члены Тайного совета явили ей свою милость и благоволение. Во-первых, потому, что она служит мне уже много лет и не жалела ни сил, ни трудов, дабы взрастить меня, обучить и воспитать безупречно. Вторая причина, как я полагаю, такова: если Кэт и могла иметь какое-либо касательство к делам лорд-адмирала, к его замыслу жениться на мне, то исключительно потому, что видела в нем одного из членов Тайного совета и не могла помыслить
Кроме того, я отваживаюсь — не имея намерения нанести какую-либо обиду — просить Вашу светлость и прочих членов Тайного совета явить милость мастеру Эшли, супругу Кэт, каковой приходится мне кровным родственником.
(После моих мытарств в Тауэре прошло много лет, прежде чем я обнаружила копии своих показаний, а также писем, написанных Елизаветой в мою защиту, — она хранила их среди записей и иных вещей, вверенных моему попечению. Несмотря на то что я твердо стояла на своем, несмотря на то что Джон так и не дал никаких компрометирующих меня показаний, даже под угрозой пыток после признаний Томаса Пэрри, без заступничества Елизаветы я вполне могла сгинуть в Тауэре. А так все обошлось тем, что я провела в тюрьме несколько недель, страдая от холода и от страха в столь мрачном месте, а главное — от разлуки со своей любимой умненькой девочкой и Джоном. Бог свидетель — хоть я тогда никому ни слова об этом не говорила, — она была мне как дочь, хоть в ее жилах и текла королевская кровь, а я вышла из низших слоев общества.)
Глава тринадцатая
— Мистрис Эшли, у меня добрые вести для вас и мастера Эшли, — сообщил лорд-смотритель Тауэра сэр Леонард Чемберлен, едва просунув голову в дверь моей камеры. — Пришло распоряжение освободить сегодня вас обоих.
Я испытала огромную радость и облегчение, не выдержала и разрыдалась.
— И я с-смогу вернуться в свиту ее в-высочества? — заикаясь, выговорила я.
По моим подсчетам, сегодня было 19 марта — в Тауэре я провела без малого четыре месяца. Я торопливо вытерла слезы и приготовилась услышать известие о том, что сбудется и вторая моя заветная мечта — о воссоединении с Елизаветой.
— Это вряд ли, — ответил мне сэр Леонард. — Вас освобождают под надзор Уильяма Сесила, личного секретаря лорд-протектора Эдуарда Сеймура, герцога Сомерсета. Через час я приду за вами, — пообещал он и закрыл дверь.
Свобода! Мы снова будем вместе с Джоном, пусть пока и не с Елизаветой. Я должна была бы испытывать признательность, но вместо этого от всей души проклинала тех, кто не пускал меня к моей девочке. Позволят ли нам с Джоном когда-нибудь снова служить ей?
У меня было искушение оставить все свои пожитки здесь, потому что я износила три взятых с собой платья; теперь они истрепались и пропахли тюремной камерой. Но я ведь понятия не имела, сможет ли Джон занять свое прежнее место. Возможно, мы будем принуждены уехать на
Ах, как сладко снова дышать свежим воздухом! Но где же Джон, в каком состоянии он теперь находится?
— Кэт, любимая! — услышала я за спиной его голос и резко повернулась к нему лицом.
Джон заметно исхудал, но, казалось, стал еще выше, чем прежде. Он спешил ко мне. Вид у него был несколько неряшливый: борода всклокочена, волосы не чесаны, — но мне все это было совершенно не важно, пусть бы он даже почернел от грязи. Джон крепко обнял меня, потом отстранился и повернулся к лорд-смотрителю и Гибу, коридорному надзирателю.
— Вот как бывает, — сказал он им, сверкая глазами. — Все эти месяцы меня держали в камере прямо над камерой моей жены, а я даже не знал об этом. Но я чувствовал, что ты рядом со мной, моя Кэт. Если у вас нет возражений, — обратился он к тюремщикам, — идемте.
Мы миновали лужайку, на которой простилась с жизнью королева Анна. У меня на языке вертелась добрая сотня вопросов: как судили за измену Тома Сеймура, почему нас освободили именно сейчас, как поживает моя принцесса, — но я предпочла помолчать. Я знала, что Тома осудили, а за такие преступления карают только смертью.
Мы шли по мощенному булыжником центральному двору, и меня от волнения била дрожь, хотя день был довольно теплым. Не поворачивая головы, я оглядела двор и стены Тауэра и дала себе клятву, что больше никогда не окажусь в этой зловещей цитадели, разве что приду сюда накануне коронации, если моей Елизавете суждено будет занять английский трон.
И вдруг я заметила его.
В первую минуту мне показалось, что я вижу призрак или же от полуденного солнца у меня рябит в глазах, но из узкого оконца на третьем этаже одной из башен (не той, где держали нас с Джоном) на меня действительно смотрело изможденное бородатое лицо. Том Сеймур! Я споткнулась о булыжник, Джон поддержал меня и не дал упасть. И лорд-смотритель, и Джон тоже заметили лицо в окне, но никто из них даже не замедлил шага.
— Завтра он умрет на Тауэрском холме, как и подобает изменнику, — сказал нам мастер Чемберлен. — Как печально, что короля предал родной дядя.
Никто из нас ему не ответил. Я старалась вызвать в себе сочувствие, ведь похоже, что Том на суде все-таки не выдал нас. Но те чувства, которые я питала к нему в былые дни, давно поблекли, увяли и умерли. По правде говоря, мне был крайне неприятен человек, которого я когда-то, как мне казалось, любила. Более того — пусть мщение и не относится к числу христианских добродетелей, но после всего, что я выстрадала по его вине, мне, ей-богу, захотелось даже сплясать под окном его узилища. Пришлось сделать над собой усилие и сдержать радость: наконец-то он получит то, чего заслуживает. Сдержать желание злорадно посмеяться над ним, таким лживым и таким высокомерным. Над тем, кто так грубо надругался надо мной в далекой юности.
Но я побоялась ловушки: быть может, наши тюремщики ждут, что мы произнесем, как поведем себя, когда услышим о его близкой казни и увидим краешком глаза его самого. Да я при всем желании не могла бы даже показать Тому нос, — Джон крепко обхватил меня, прижал к себе, и мы, не замедляя шага, вошли в арку ворот, за которыми начиналась улица. Одно меня радовало почти так же сильно, как и избавление от дьявольской хватки Тауэра: и Елизавета, и я, и вся Англия теперь навеки избавлены от Тома Сеймура.