Королева
Шрифт:
— А-a… К своим, верное гуляют? — догадался извозчик.
Она ничего не ответила и в нерешительности стояла около экипажа.
— Тоже погулять хочется, — продолжал старик, и видно было по тону, что он улыбался.
— Нет… Человека там мне одного нужно… Беда случилась, — вырвалось у барышни, и ей захотелось рассказать извозчику об этой беде.
— Б-е-е-да-а?.. — протянул старик.
— Да. Человек на Кармасане утонул… Парень лет семнадцати. Так вот его брата нужно, а он там, — объясняла королева, без подделки впадая в тон своего собеседника.
— Царство ему небесное…
— Да, — машинально ответила королева, и только тут перед ней вырос тревожный вопрос: нечаянно утонул Серёжа, или… Но она со страхом отогнала от себя последнюю мысль, смутно напрашивавшуюся к ней и раньше, отогнала потому, что эта мысль вела за собою много других мыслей, ещё более сложных и мрачных.
— Из господ, видно, парень-то?
— Из господ.
— Здешний?
— Здешний.
— Из чьих будет?
— Кашнев его фамилия. Младший брат архитектора.
— Лексея Лексеича?
— Да. А ты его знаешь? — живо спросила королева, и сама неприятно смутилась за эту живость.
— Лексея Лексеича-то? Ещё бы! Как не знать! Хороший господин! Ежели бы таких господ побольше, жить бы можно. Шагу не ступит пешком. Настоящий господин.
— Вот его-то мне и надо известить.
— Так подождите… Они скоро, чай, будут. Какое теперь время-то?
Королева взглянула на часы и не без труда нашла стрелку.
Но стрелка показывала что-то совсем несообразное: половину шестого.
Это приблизительно был час, когда утонул Серёжа.
Она поднесла часы к уху: они стояли.
— У меня часы остановились, — заявила она. — Думаю, часов девять.
— Больше будет.
— Так делать нечего… Придётся подождать.
Она взглянула на костёр. Он всё ещё пылал, но как будто несколько слабее.
— Я Лексей Лексеича-то давно знаю, — вернулся старик к прежней беседе, видимо, желая поддержать приятный ему разговор с пассажиркой. — Когда ещё он сюда только что приехал. Лошадей было сначала-то завёл, да всё кучера-то к нему пьяницы попадались, что ни кучер, то пьяница, и лошадей портили. Ну, вот он и расстался с лошадьми. Да и то сказать, на что холостому человеку лошадей держать. Женатый — другая статья. А он, вон, всё ещё не женится… боится, видно, что как в песне поётся: «Женишься, переменишься, потеряешь свою молодость».
Старик ещё продолжал что-то говорить дальше, но королеве стало неприятно слышать его дребезжащую болтовню. Ей хотелось полного одиночества, спокойствия и тишины.
Невдалеке от неё чернела огромная барка, на высокой мачте которой горел фонарь. Мачты не было видно, и фонарь казался звездой висящей в воздухе. На барку вели дощатые мостки, без перил, круто поднимавшиеся от земли прямо на палубу, где было безмолвно и пусто.
— Как думаешь, можно мне будет посидеть там на барке? — перебила она болтовню старика.
— Отчего же, чай, не можно! Курить только нельзя, может пожар загореться.
— Так я пойду туда, а ты подожди.
И она направилась по крутым и сгибавшимся под её ногами доскам вверх на палубу, размышляя о том, как странно отнёсся старик к этому ужасному
«Божья воля», говорит, и больше ничего, в то время, как о «хорошем господине», его живом браге, готов говорить, сколько угодно. Говорит: «Хороший господин, шагу пешком не ступит». Как мало нужно, чтобы прослыть «хорошим господином», не без злорадства подумала королева. Впрочем, со своей точки зрения он прав. Все со своих точек зрения правы! Ах, да не всё ли это равно?!
Она тут же устыдилась, что её занимают подобные мелочи, и вступила на палубу, заваленную мочалой, канатами, пустыми бочонками, издававшими неприятный запах рыбы, и мешками.
Несколько раз споткнувшись об эти предметы, королева перешла на другую сторону палубы и отыскала местечко на корме, где и села у самого борта.
Внизу чернела вода. Над нею сверкало звёздное небо. Эти звезды сияли так гордо и холодно, точно презирали землю со всеми её превратностями.
Отражения наиболее крупных звёзд золотыми змеями трепетали на воде и уходили в глубину, но река была тоже тёмная, неприветливая и тоже чуждая и земле, и звёздам.
Она текла холодно и угрюмо, как будто проклятая кем-то и бессильная остановиться в своём вечном движении.
Иногда вся она казалась бесконечно-длинною, широкою, тёмною лентою, которую тянет издали чья-то невидимая рука, и эта лента опоясывает всю землю.
От неё веяло одиночеством и могилой.
Шум её внушал королеве невольный трепет. Стремительная здесь, вода разрезалась о барку с лёгким ропотом и плеском, похожим на бормотанье безумных, и неслась дальше, шурша о борта, точно шёлковый шлейф траурного платья.
Королеве казалось даже, что в напряжённой ночной тишине она слышит, как течёт река и дальше, где её течению дан полный простор, слышит её дыхание, — дыхание существа, удручённого тяжким горем, которому нет спасения.
Королева стала пристально всматриваться в воду, точно стараясь найти в ней разгадку её тайны, и вдруг едва не вскрикнула и закрыла глаза от ужаса: ей показалось, что мимо барки, почти касаясь её, проплыло что-то белое и длинное, похожее на труп.
Ей смутно вспомнилось то, что говорили рыбаки, то есть, что труп из Кармасана течением может вынести на Светлую, а потом сообразила, что покуда ещё он не может подняться на поверхность со дна.
Но, рассеяв этот нелепый страх, она уже не могла остановить мыслей о Серёже, с которыми боролась всё время, как со своими врагами. Всё вокруг как будто сговорилось напоминать ей о нём, и она покорилась этим мыслям.
Сначала они были бессвязны и хаотичны. Это были скорее образы, а не мысли. Ей представилось кладбище… лицо Серёжи… могильщики… камень с курьёзной надписью, и опять он, с рыданием обхвативший деревянный крест.
Лодка… река… остановившиеся часы… безумные лица за решётками, и опять он, с её письмом в руках, с сапогом, испачканным глиной. Ещё какие-то клочки, по-видимому, не идущих сюда впечатлений: лицо Алексея, каким она видела его в последний раз в парке, когда он был там с Можаровой и смутился, неожиданно встретив королеву в одной из глухих аллей… Рыбак с трубкой… Старуха-мать у окна и многое другое.