Королева
Шрифт:
Кивок.
— Одна из моих фрейлин?
Он уронил голову.
— Да.
Я почернела от гнева, потом затряслась.
— Говорите.
— Миледи, все знают, как дорожите вы честью своих девиц. Но это правда, и я не думаю отпираться.
Я должна знать.
— Она приходила затем… зачем девушка приходит в спальню к мужчине?
— Она… она попросила меня… хотела улестить… добиться моего расположения.
— И вы?..
Зачем я спрашиваю? Неужели я заслуживаю этой муки?
Он поднял голову и посмотрел мне прямо
— Она предложила мне свое тело, предложила сделать с ней все, что я пожелаю…
— И вы были с ней наедине в спальне…
Он покраснел.
— Сказать по правде, более часа.
Я отбросила притворное самообладание.
— Больше часа? Достаточно времени, милорд, чтобы…
Он медленно и спокойно перебил:
— Совсем недостаточно, учитывая то, что она хотела мне сказать и что молила передать вам. Эта девушка — вернее, бывшая девушка — ваша кузина и ближайшая родственника, леди Екатерина Грей. Она беременна.
Глава 11
Екатерина беременна.
Я глядела в его глаза и читала в них правду, всегдашнюю его искренность.
Я онемела. Он опустился рядом со мной на колено, разделяя бесконечное мгновение, он тоже не дышал. Наконец я обрела голос.
— Кто отец?
— Она говорит, граф Гертфорд.
Гертфорд! Этот тупоголовый юноша, которого Екатерина обхаживала, когда я думала, что она любезничает с моим лордом! Тупица или нет, но по отцу, покойному лорду-протектору, он кузен моего брата, кузен нашего бывшего короля! И все считают его родственником королей, а вместе с Екатериниными притязаниями это делает будущего ребенка самым что ни на есть законным наследником — особенно если родится мальчик…
Однако, будучи незаконнорожденным, никакого наследства он не получит.
Но ведь и меня всю жизнь считали незаконнорожденной… а мои католические враги, коли не сумеют посадить на трон Марию, несомненно предпочтут мне этого ублюдка и его безмозглую мамашу-марионетку..
Ко мне вернулось самообладание и способность принимать решения.
— Стража!
В комнату ввалились дежурившие у дверей часовые, их капитан и два или три телохранителя.
— Арестуйте леди Екатерину и немедленно доставьте ее в Тауэр! И графа Гертфорда! Но посадите их врозь, слышите, под самый строгий арест, и никакой переписки, разговоров или свиданий.
Онемев от неожиданности, с выпученными от изумления глазами они поспешили исполнять приказ.
— И еще! Хорошенько стерегите мою дверь!
Если леди пошлет ко мне, я не желаю видеть гонца, не желаю слышать от нее ни слова, ни полслова!
Они удалились, звеня оружием. Робин поднял глаза, лицо его омрачилось.
— Вы не выслушаете свою кузину, мадам?
Я взорвалась:
— А что ей сказать в свое оправдание? Она не хуже моего знает, что отец и парламент запретили Тюдорам вступать в брак без согласия монарха, Тайного совета и обеих палат! То, что она сделала, — измена! Будь жив отец, даже моя сестра,
Он понизил голос:
— Но ведь Ваше Величество не казнит ее?
— Не спрашивайте! — истерически рассмеялась я. — Пока не знаю, что могу с ней сделать!
И не в последнюю очередь за ее внимание к вам, милорд…
Я вскочила, забегала по комнате, зябко кутаясь в ночное платье, силясь укрыться в тяжелых складках, спрятать лицо в пышном меховом вороте. Я горела от гнева, а еще больше — от странного стыда. Как она до такого докатилась?
— Вы сказали, она пришла к вам… и предложила…
Он не дрогнул.
— Вчера вечером она пришла ко мне в спальню. Сперва она попыталась… чтобы склонить меня на свою сторону…
Попыталась предложить ему свое тщедушное, неразвитое тело — скорее кукольное, чем женское, если забыть про кривые ноги! — тело, распоряжаться которым она уже не вольна, поскольку Господь сотворил из него сосуд для новой жизни…
— А вы с таким благородством ее отвергли? — Я изобразила улыбку.
Он не попался на крючок.
— Да, мадам, отверг, — ответил он тихо. — Можете допросить моего слугу и его помощника, они все слышали — и никакие пытки не заставят их опровергнуть мои слова. — Он устало улыбнулся:
— И причина тому вовсе не в моей неотразимости, мадам. Она была не в себе и не понимала, что творит.
Я гневно отмахнулась.
— А дальше?..
— И тогда она взмолилась о помощи. Она на седьмом месяце и не знает, как долее скрывать.
Во вчерашней грозе она увидела перст Божий, обличающий ее грех…
— Вот самомнение! Она что — единственная грешница на земле? С чего бы Богу обращаться к ней? И еще, милорд, — повернулась я к нему, — скажите мне одну вещь: почему она пришла к вам?
Почему, если она хотела сознаться, не прийти к старшей фрейлине Кэт, к другой почтенной даме?
Почему к Робину? Может быть, когда я заподозрила, между ними действительно что-то было? Почему теперь она прибегла к его помощи?
Он словно прочел мои мысли. Легкая улыбка тронула его губы.
— Потому что, по ее словам, из всех придворных ей легче всего рассказать мне — якобы она знает меня лучше других и…
Он осекся.
— Продолжайте!
— ..и больше всех любит… во мне ее единственная надежда.
Я отвернулась, в глазах помутилось от слез.
«Лучше всех знает его — и больше всех любит», — сказала Екатерина?
Все верно.
Как я люблю — и верю ему.
За оконным переплетом призрачный туман таял под лучами солнца, как пережитое горе.
Сердце мое колотилось в груди, слова застряли во рту. Не поворачиваясь к Робину, я хрипло сказала:
— Ладно, сэр, сегодня вы сослужили добрую службу…
…и мне, и себе, о возлюбленный лорд…
— ..моей опрометчивой кузине и этому прижитому злополучному ребенку.