Королева Юга
Шрифт:
— Они приходили и к Индейцу Парре, — сказал дон Эпифанио, — Об этом недавно говорили в новостях. Жена и трое детишек… — Тлеющий кончик сигары ярко вспыхнул, когда он снова затянулся. — Самого Индейца обнаружили у дверей дома — в багажнике его «сильверадо».
Дон Эпифанио сидел рядом с Тересой на скамеечке, справа от маленького алтаря. Когда он качал головой, пламя свечей отражалось лаковыми отблесками в его густых, тщательно зачесанных назад волосах. Годы, прошедшие с тех пор, как он спустился с горных склонов, отшлифовали его внешность и манеры; однако под костюмами, шитыми на заказ, галстуками, которые ему доставляли из Италии, и шелковыми рубашками, стоившими по пять сотен долларов каждая, он оставался
И не только по своему пристрастию к деталям северного наряда — остроносым сапогам, расшитому ремню с серебряной пряжкой, золотому «сентенарио» [24] на цепочке для ключей, — но также, и прежде всего, по взгляду, временами бесстрастному, временами недоверчивому или терпеливому — взгляду человека, которого век за веком, поколение за поколением град или засуха заставляли снова и снова начинать все с нуля.
— Похоже, Индейца прихватили утром и разговаривали с ним целый день… По радио сказали, что они зря времени не теряли.
24
Сентенарио (исп. centenario — дословно: столетие) — мексиканская золотая монета, выпущенная в 1916 г, к столетию войны за независимость от Испании (1810–1821) и находившаяся в обращении вплоть до 1930 г. Наркомафиози любят носить такие монеты на шее или как украшение.
Тересе не составило труда представить себе все это: руки, связанные проволокой, сигареты, опасные бритвы. Вопли Индейца Парры, заглушенные пластиковым пакетом или куском пластыря размером с ладонь, в каком-нибудь подвале или складе, прежде чем с ним покончили и занялись его семьей. Может, сам Индеец в конце концов и сдал Блондина Давилу. Или свою собственную плоть и кровь. Тереса хорошо знала Индейца, его жену Бренду и троих детишек. Двух мальчиков и девочку. Она вспомнила, как прошлым летом они играли и резвились на пляже в Альтате: их смуглые, нагретые солнцем тельца, укрытые махровыми полотенцами, когда малыши на обратном пути засыпали на заднем сиденье того самого «сильверадо», в котором теперь нашли останки их отца. Бренда была маленькая, говорливая, с красивыми карими глазами, на правой щиколотке всегда носила золотую цепочку с инициалами своего мужчины. Тереса и Бренда много раз ходили вместе по кульяканским магазинам: узенькие кожаные брючки, расписные ногти, высокие каблуки, джинсы «Гесс», «Калвин Кляйн», «Каролина Эррера»… Интересно, подумала она, кого послали к Индейцу — Кота Фьерроса и Потемкина Гальвеса или других убийц на жалованье. Послали прежде, чем к ней, или потом. Кого убили сначала — Бренду или детей. Прикончили их быстро или, как с Индейцем, постарались продлить себе удовольствие. Черт бы побрал этих скотов, этих сволочей — мужчин. Она задержала воздух в легких и выдыхала его маленькими порциями, чтобы дон Эпифанио не заметил рыданий. Потом мысленно прокляла Индейца Парру, а следом за ним — и еще ожесточеннее — Блондина. Индеец был храбр, как многие из тех, кто убивает или занимается контрабандой, но храбр только от неведения, ибо мыслить он не умел. Нарывался на неприятности по собственной глупости, совершенно не думая о том, что подвергает риску не только самого себя, но и всю семью. Блондин же, в отличие от своего двоюродного братца, был умен, ловок и хитер. Он хорошо знал, чем рискует и что случится с ней, если он попадется, но ему было плевать. Эта проклятая записная книжка. Не вздумай ее читать, сказал он. Отнеси ему, а сама не читай.
Будь ты проклят, снова пробормотала она. Будь ты трижды проклят, Блондин. Мерзавец.
— Что случилось? — спросила она.
Дон Эпифанио пожал плечами:
— Случилось
Он смотрел на телохранителя, стоявшего в дверях с «Калашниковым» в руке, безмолвного, словно тень или призрак. То, что он, дон Эпифанио, сменил наркотики на фармацевтическую фирму и политику, не исключало обычных мер предосторожности. Еще один охранник, также вооруженный, находился снаружи.
Они дали ночному сторожу часовни две сотни песо, чтобы он ушел. Дон Эпифанио взглянул на сумку, стоявшую на полу, между босыми ногами Тересы, потом на «дабл-игл» у нее на коленях.
— Твой парень уже давно дразнил гусей. Это был только вопрос времени.
— Он правда погиб?
— Конечно, правда. С ним разделались там, в горах… Не солдаты, не федералы, точно не они. Это были ребята из своих.
— Кто?
— Да какая разница, кто? Ты же знаешь, какими делишками занимался твой Блондин. Совал свои карты в чужую колоду. Вот в конце концов кто-то и стукнул на него.
Огонек сигары снова вспыхнул. Дон Эпифанио раскрыл записную книжку. Приблизив ее к пламени свечей, он наугад перелистывал страницы.
— Ты читала, что тут?
— Я просто принесла ее вам, как он велел. Я ничего в этом не понимаю.
Дон Эпифанио кивнул, думая о своем. Ему явно было неуютно.
— Бедняга Блондин сам себе вырыл эту яму, — наконец проговорил он.
Теперь она смотрела перед собой, туда, где в сумраке висели экс-вото и засохшие цветы.
— Какой там, к черту, бедняга! Этот мерзавец даже не подумал обо мне.
Ей удалось произнести это без дрожи в голосе. Не оборачиваясь, она почувствовала, что дон Эпифанио повернулся и смотрит на нее.
— Тебе повезло, — услышала она. — Ты пока жива.
Некоторое время он продолжал сидеть неподвижно. Изучая ее. Аромат гаванской сигары смешивался с запахом свечей и ладана, дымящегося в курильнице рядом с бюстом святого разбойника.
— Что ты собираешься делать? — спросил он наконец.
— Не знаю, — в свою очередь пожала плечами Тереса. — Блондин говорил, что вы мне поможете. Отдай ему книжку и попроси помочь тебе. Так он сказал.
— Твой Блондин всегда был оптимистом.
Пустота в желудке стала еще глубже. Душный дымок свечей, потрескивание огоньков перед Мальверде.
Жарко и сыро. Внезапно ее охватило невыносимое разочарование. Ей захотелось вскочить, ударом загасить свечи и выскочить на улицу, глотнуть свежего воздуха.
И вновь броситься бежать, если ей это еще позволят.
Но снова посмотрев перед собой, она увидела; та, другая Тереса Мендоса сидит напротив, в упор глядя на нее. А может, это она сама сидела там, молча глядя на испуганную женщину, съежившуюся на скамейке рядом с доном Эпифанио, и на коленях у нее — бесполезный пистолет.
— Он очень любил вас, — услышала она собственный голос, Дон Эпифанио поерзал на скамейке. Порядочный человек — так всегда говорил о нем Блондин. Хороший хозяин, справедливый и с понятиями. Другого такого у меня не было.
— И я его любил. — Дон Эпифанио произнес это тихо, словно боясь, что телохранитель у двери услышит, как он ударился в сантименты, — И тебя тоже… Но этими своими выходками он подвел тебя под монастырь.
— Мне нужна помощь.
— Я не могу в это вмешиваться.
— У вас много власти.
Он досадливо и нетерпеливо пощелкал языком. А потом объяснил — почти шепотом, все время исподтишка поглядывая на охранника: в этом деле власть — вещь относительная, эфемерная и подчинена сложным правилам. И, подчеркнул дон Эпифанио, он сохраняет приобретенную власть потому, что не роет там, где не надо. Блондин больше не работает на него; это дело его нынешних боссов. А эти люди карают всех одинаково.
— Лично против тебя, Тересита, они ничего не имеют. Ты же их знаешь. Но они делают свои дела вот таким образом… Они должны подавать пример.