Королева викингов
Шрифт:
А если ему это удастся, то какая участь может ожидать их сыновей? Гамли, бойкий, веселый, с льняными волосами, бегающий повсюду, скоро будет готов к тому, чтобы поехать на воспитание в какой-нибудь дом, где будут добры к нему. Рёгнвальд, тезка врага-родственника, но назван в честь великого ярла, а не короля-колдуна; он уже научился ходить и старательно пытается начать говорить. Гутхорм, совсем недавно покинувший колыбель… И тот, который появится на свет после Гутхорма, и следующий… Кровь ее и Эйрика, жизнь и слава, которой предстоит намного пережить жизнь. Снаружи донесся крик совы, голос темноты и забвения.
— Не только он один; многие другие твои братья
Те из них, кто правил собственными землями, склоняли народ на свою сторону немереными обещаниями. Другие ходили в викинги и участвовали в иноземных войнах не для того, чтобы дать выход своей ярости, а чтобы набрать надежную дружину. Они с Эйриком уже не раз говорили об этом.
Он пожал плечами:
— Что ж, главное — начать…
Из темноты вновь донесся крик совы, потом еще и еще раз. Гуннхильд показалось, что птица вонзает в нее свои страшные когти. Она схватила Эйрика за обе руки.
— Я знаю кое-что из того, что ведомо Рёгнвальду Длинной Кости. Ты думаешь, что он не узнает о том, что ты выступил против него? Что он будет просто сидеть на месте и ждать?
— У него не будет времени собрать против нас войско.
— Но наслать на тебя смерть — оползень на дороге, скоротечную болезнь, ужасные видения, безотчетный страх… Нет, выжди немного, чтобы получше подготовиться. Позволь мне помочь тебе!
— И позволить ему проведать об этом? Дать ему возможность запятнать мое имя связью с сейдрами? Нет! В Гауле твои уловки принесли тебе не так уж много пользы, не так ли?
Потому что хёвдинг Торир был проницателен, а Эйвинд Хвастун оказался глупцом, с горечью подумала Гуннхильд. Или, возможно, потому что норны неразрывно сплели ее судьбу с судьбой Эгиля Скаллагримсона. Она сглотнула подступивший к горлу комок.
— Ты мужчина, — произнесла она со вздохом. — Я могу лишь дать тебе в дорогу свои надежды.
Ответ мужа изрядно удивил ее.
— Нет, Гуннхильд, я не скажу, что это неразумно, — медленно проговорил он. — Скорее, напротив. — Он обхватил ее обеими руками за талию и привлек к себе.
XII
На третий день после отъезда Эйрика Гуннхильд сказала своим служанкам, что хочет провести наступающую ночь одна. Они должны устроиться на ночлег где угодно, только не в доме.
— Мне необходимо подумать, и, возможно, я смогу увидеть вещий сон, — сказала она. — Если вы вдруг что-нибудь увидите или услышите, то все равно не заходите в дом. — Она прищурилась. — И еще: для вас же будет лучше, если вы не станете болтать об этом.
Когда спустился вечер, королева закрыла ставни на всех окнах и заперла дверь на засов. Погода изменилась: вызывающе посвистывал ветер, шелестел дождь. Язычки пламени в лампах вздрагивали, поднимавшиеся от них струйки дыма метались по комнате. Сумрак на глазах сгущался, и из углов полезли тени, уродливые, как тролли. Гуннхильд отперла сундук. Из-под драгоценных шелков она вынула то, что ей было нужно, и отнесла это в спальню. Дверь спальни она тоже заперла.
Пока сушеные грибы из тех, к которым большинство народа старалось даже не прикасаться, размокали в миске с водой, она разложила по местам все остальное, что ей было необходимо, и сбросила с себя одежду. Холодная сырость тут же покрыла поцелуями ее кожу. Гуннхильд распустила свои уложенные узлом волосы; волнистые локоны рассыпались по плечам и спине. Все ее одеяние теперь состояло из ожерелья из орлиных перьев, волчьих зубов и когтей дикой кошки. Чтобы собрать все это, потребовались годы, деньги
Вплоть до этого самого момента Гуннхильд не знала точно, хочет ли осуществить свое намерение. Она просто поклялась себе: все, что ей пришлось перенести в Финнмёрке, не пропадет впустую, и она никогда впредь не будет столь же беспомощной, как в тот день в хижине Сейи. Но она все же не знала, какую пользу это может принести. Все это было еще не испытано ею — лишь мысли, мечты, чувства. Но у нее должно получиться; она была уверена в этом. Если же она ошибалась, то ее ждала смерть или даже нечто худшее, чем смерть.
Она даже оскалила зубы от страха. Ради Эйрика и их совместной крови она снова и снова вынашивала детей, как он ходил в бой. А этой ночью она вступила на путь, который мог оказаться для нее дорогой в ад. Но без помощи Гуннхильд Эйрик мог бы угодить в ловушку. А ее сыновья были малы, и им все еще был необходим отец.
Никогда, никогда она не покинет ни их, ни его.
Грохот бубна мог бы выдать ее. Она разжевала и проглотила грибы и начала, негромко хлопая в ладоши, плясать вокруг лампы, установленной на трехногий табурет — ее пророческий треножник, — не отрывая взгляда от пламени. Когда ритм захватил все ее существо, крошечный огонек начал увеличиваться, превращаясь в ворота, сквозь которые ей стало понемногу открываться то, что всегда было скрыто от зрения. Почувствовав, что подошел нужный миг, она прекратила пляску, взяла в кулаки две кости из голени оленя, покрытые резными рунами, и встала коленями на веревку со множеством узлов. Покачиваясь на коленях, не отводя глаз от пламени, она размахивала костями, которые держала в руках.
Дождь все усиливался. Его грохот заполнил собой череп Гуннхильд. Ветер громко завывал. Она начала подниматься на крыльях боли и мятущейся бури. Но она не должна была расставаться со своим телом. Не до конца.
— Рёгнвальд Снаэфридарсон, — вплела она новые слова в свою песню, — я вижу тебя, я слышу тебя, я ночной ветер, я молодой месяц, я тень, которая неотступно следует за тобой. Ты не знаешь меня, ты не ведаешь, кто я есть, а я твоя смерть, Рёгнвальд Снаэфридарсон. Я ищу тебя, я ищу тебя, я ищу тебя…
Пламя перед ней раздалось в стороны. Половина Гуннхильд влетела в разверзшуюся брешь, устремилась ввысь и помчалась к северу. Половина ее осталась в комнате петь заклинания. Плоть до головокружения раскачивалась в комнате, а душа, словно острый нож, разрезала воздух — и каждая половина была неразрывно связана с другой.
Под ней проплывали грязно-белые облака, над ней сверкали звезды. Месяц давно уже зашел, но это был первый молодой месяц после ночи летнего солнцестояния, когда повсюду горели огромные костры, и земля помнила луну. Прямо перед Гуннхильд находилась Колесница Тора, испокон веков катающаяся вокруг Северной Звезды, о которой некоторые говорили, что это тот самый глаз, который Один отдал в обмен на мудрость. Луна принадлежала старшим Силам, земле и морю, оплодотворяющим и вынашивающим, колдунам и ведьмам. Норвежцы приносили жертвы богам, питая надежду заслужить тем самым их благосклонность. Шаманы искали единения с миром в надежде на то, что он будет исполнять их волю. Эйрик обращался к Одину, который по своему разумению даровал победу или смерть. Этой ночью Гуннхильд обратилась к себе самой.