Королева викингов
Шрифт:
— Мы были так голодны и измучены жаждой, что это угощение пришлось в самый раз, — возразил Эльвир. Было ясно, что он хочет замять происшествие.
— Кто ты такой? — спросил Эйрик молодого человека.
— Эгиль, сын Скаллагрима из Исландии и брат Торольва, которого ты хорошо знаешь, — прорычал он в ответ. — Этот Бард неподобающе обошелся со мной.
— Я уже сказал, что он исправит ошибку, — ровным голосом ответил Эйрик и вновь обратился к Эльвиру: — Садись на почетное место напротив меня, команда пусть сядет ниже, и будем веселиться.
Те, кому пришлось встать, конечно, ничего не сказали в присутствии короля. Эгиль без особого
В ночь после священного действа нужно было, чтобы привлечь удачу, пить за кого-то или что-то. Король начал с кубка в честь Тора. Затем предводители его дружины выпили за короля. Затем здравицы провозгласили несколько старейшин, после чего провозгласить тост мог уже любой. Когда человеку приходило в голову такое желание, он мог встать или высоко поднять рог, если он не сидел за столом и пил стоя, и как можно громче, чтобы его услышали в общем гомоне, крикнуть: «Сколь!» Суетившиеся с ковшами, ведрами и черпаками женщины поспешно наполняли каждый опустевший сосуд, и человек объявлял, за что хотел выпить. Это могло быть имя друга, родственника или предка, даже женщины, это могло быть пожелание благосостояния, добрых урожаев дома и хорошей добычи за морями, это могла быть клятва сделать то-то и то-то. «Сколь!» — ревели в ответ остальные, и все рога осушались до дна.
По мере того как время шло, здравицы звучали все чаще и чаще. Клятвы становились все опрометчивее.
— Я совершу набег на Шотландию и вернусь с полным кораблем дев!
— Мне не подходит такое простое и безопасное дело. В будущем году я встряхну Данию!
Первый хвастун впился взглядом во второго, но их сосед поймал его за руку и что-то прошептал на ухо, поклонившись при этом королю и королеве. Из общего шума то и дело выделялись отдельные слова из разговоров, возгласы и обрывки песен. Скорее всего то, о чем шли разговоры, окажется наутро забыто.
Гуннхильд была рада, что не обязана пить все эти здравицы. Она могла сидеть с непроницаемым лицом и безмолвно презирать глупость. Это Эйрик должен был показывать то, что, по убеждениям этих мужланов, было мужественностью, но он никогда не увлекался пьянством. И когда те, кто успевал напиться, заговаривали с королем, он отвечал им коротко и так веско, что они не пытались продолжать разговор.
Один из вновь прибывших с трудом поднялся на ноги, шатаясь, побрел к двери, но не дошел, согнулся вдвое, и его вырвало. Продолжая блевать, он выбрался из зала, а оттуда, видимо, побрел в огневой сарай, на приготовленную чистую солому. Тут же еще один зажал рот рукой. Он лучше держался на ногах и поэтому успел выскочить за дверь. Ничего удивительного, подумала Гуннхильд, у них был трудный день, после которого они объелись и напились допьяна. Ее взгляд то и дело перескакивал на Эгиля. Она возненавидела этого человека с первого же взгляда, но ее глаза вели себя так, будто обладали собственной волей. А тот почти ничего не говорил и с угрюмым видом осушал рог за рогом.
Потом плохо стало еще одному из людей Эльвира, и другому, и третьему. Бард собственноручно подносил им напитки. Возможно, пытался таким образом заставить успокоиться гнев, который они все еще чувствовали. Но более вероятно, подумала Гуннхильд, что он надеется как можно скорее напоить их всех допьяна, а утром их больные головы отомстят за его позор. В мятущемся свете огня сквозь дым она видела, что он стискивал челюсти
Вот уже почти все они ушли, оставив перед дверью пятно рвоты. Женщина наполнила рог для Барда. Он передал его Эльвиру. Управляющий Торира глотнул, омочил губы, но так и не ответил вслух на молчаливое предложение мира. Эгиль выхватил рог у него из рук.
Те, кто наблюдал за обидными действиями, притихли. Все посмотрели на опустевшие скамьи позади места для почетных гостей, но никто так и не сел на свободное место. Наступила продолжительная пауза, а потом Гуннхильд услышала насмешливый голос Барда:
— Ты, должно быть, истомился от жажды. — Он отошел от стола, но тут же вернулся с полным рогом и подал его Эгилю. Тот взял его и тут же начал произносить стихи:
Ты сказал, сородич троллей, хитрец, грабитель могил, что нет у тебя питья для твоих гостей. Ты лгал, поклоняясь своим богам. В сердце своем ты строил насмешку над людьми, кои тебе неведомы. Неподобно обошелся ты с нами, Бард. Презренным я за то называю тебя.Бард содрогнулся всем телом.
— Пей и перестань глумиться, — произнес он сдавленным голосом, повернулся на месте и, держась подчеркнуто прямо, отошел в сторону.
Эгиль фыркнул, отшвырнул в сторону рог, полный пива, и громко потребовал другой.
Гуннхильд склонилась к Эйрику.
— Это возмутительно, — прошептала она. — Как смеет этот грубиян так обращаться с твоим человеком?
— Пусть его, — отозвался король. — Все напились. Да, он ведет себя нагло, но стихи у него вышли искусно. К тому же он брат Торольва.
— Я чувствую, что от него исходит опасность.
— Нет, просто тебе в нос ударила вонь блевотины и брюшных ветров. Конечно, он напрашивается на драку, но я не допущу ее здесь.
Младенец пошевелился. И в этот момент понимание того, что она должна сделать, нахлынуло на Гуннхильд, словно прибой на подножие утеса. Она давно уже думала об этом. Если она еще промешкает, ее воля ослабнет.
— Мне нужно выйти, — сказала она мужу и сама поразилась спокойствию своего голоса.
Эйрик кивнул, и она встала. Толпа расступилась перед нею. Проходя мимо Барда, она поймала его взгляд и чуть заметно наклонила голову. Он не имел возможности напиться допьяна, так как был слишком занят все время, и понял госпожу. Немного выждав, он вышел вслед за нею.
Они встретились в сенях. Возле стены было сложено оружие. В свете, просачивавшемся изнутри, тускло поблескивала сталь. За наружной дверью выл и причитал ветер.
— Я полон сокрушения, моя госпожа, — простонал Бард. — Он опозорит нас, этот хам. Он вливает в себя рог за рогом и все время клянется, что его мучит жажда.
— Он отлично знает, что делает, — ответила Гуннхильд. — Но он не просто наглый грубиян, он гораздо хуже. Я думаю, что, если он уедет отсюда живым, из-за этого погибнет немало людей.
Бард вздрогнул. Конечно, мало кто решался открыто говорить о ее прошлом, но слухи о том, что ей ведомо больше, чем обычному человеку, ходили достаточно широко.
— На… на самом деле?
— Иди и найди хороший большой рог, — приказала Гуннхильд, — и жди меня в женском доме.