Королева Ортруда
Шрифт:
Старик долго гремел ключами, и ворчал тихонько что-то. Наконец он подобрал ключ, и открыл дверь. Сказал Ортруде:
— Войдите. Осторожнее, — дверь низкая. Пять ступенек вниз. Я тут близко побуду, подожду.
Ортруда одна спустилась в прохладно-влажный сумрак склепа, — и холодны были ступени.
Две каменные плиты рядом. Одна засыпана свежими цветами. Золотые буквы сложились в его имя, из-за цветов едва видны.
Долго стояла, безмолвно тоскуя, Ортруда над гробницею Карла Реймерса. Она вспоминала о своей любви, об его любви. Казалось ей, что проклятие чье-то
Те радости и утехи жизни, которые Танкред брал шутя, отчего она не могла брать с такою же безмятежною легкостью?
И за что она отвергла его, осудила? Так поспешно осудила, словно спеша зайти от него. Куда уйти? К кому, к чему?
Его честолюбие? его интриги? Перед бледным ликом смерти, под черным покровом печали, как всё это казалось ей теперь ничтожным! И думала она:
«У Карла Реймерса была нежная и гордая душа. Нa высоту хотел взойти он, чтобы оттуда господином и победителем смотреть на широко-синеющие дали жизни, и мечтать о прекрасном и высоком, недоступном вовеки. Но не хотел он скупо и мелочно торговаться с жизнью. Когда она его обманула, когда она посмеялась над ним, он спокойно и гордо ушел».
Шептала Ортруда:
— Прости меня, как я тебя прощаю. Стала на колени, склонилась к его могильной плите, заплакала, и шептала:
— До свидания в лучшем мире.
Слезы падали на холод камня. И, как этот камень могильный, холодна и спокойна была душа Ортруды.
Опустивши черную вуаль на лицо, Ортруда вышла на аллею кладбища. Ясно было вокруг и тихо. Синевато-золотая вечерняя грусть смиряла душу.
Старик, бренча ключами, из-за могил подошел к Ортруде. Бормотал:
— Долго ждал, а все-таки дождался. Да мне что ж! Я всё равно при деле, — посмотрю, поправлю. Я не заглядываю в дверь, как другие.
Ортруда молча положила старику в руку золотую монету, и пошла к воротам.
Спокойная и холодная, возвращалась домой Ортруда.
Старик долго смотрел вслед за нею. Смотрел на золотую монету, качал головою, и думал:
«Должно быть, это сама королева Ортруда. Приходила поплакать, помолиться, побыть с милым».
Он поплелся домой, тряся дряхлою головою.
Сидя опять на скамье со своими товарищами, он долго бормотал что-то невнятное. Лицо его было желто и строго. Молодой могильщик сказал:
— Скучно что-то стало! Хоть бы ты, старина Хозе, рассказал нам про старые годы.
— Старина Хозе! — ворчливо ответил старик. — Хозе, ты думаешь, простой человек? Хозе служил самой королеве Ортруде, отворял ей двери опочивальни.
Молодые люди смеялись. Но старик сказал строго:
— Над старым Хозе не надо смеяться. Старый Хозе yмрет сегодня. Старый Хозе знает больше, чем надо.
Перестали смеяться, и смотрели на старого с удивлением. Старик, тяжело шаркая подошвами пыльных башмаков, пошел в свою каморку. Там он положил золотую монету к ногам деревянной Мадонны в белом кисейном платье.
— Старый Хозе служил самой королеве Ортруде, — тихо говорил он Мадонне. — Сама милостивая королева Ортруда подарила старому Хозе золотую монету. Моли Господа Бога, пресвятая Дева, за грешную душу королевы нашей Ортруды.
Изнемогая
Говорили потом суеверные могильщики: — Старый Хозе был праведник. Прекрасная дама в трауре приходила возвестить ему час его смерти.
Глава шестьдесят первая
После смерти Карла Реймерса мысли о смерти стали привычными Ортруде. Часто останавливалась королева Ортруда перед портретом белого короля, и всматривалась в изменившееся, словно покрывшееся серым пеплом из далекого вулкана, лицо убитого мальчика.
Спокойно думала Ортруда:
«Умру. Умру и я».
И не могла жалеть умершего.
Темная страстность томила ее, словно внушенная дымною страстностью старого вулкана.
Полюбила Астольфа. И эта любовь представлялась ей почему-то, как еще одна ступень к смерти.
Кратким сновидением мелькнули дни ее любви к Астольфу, — и погасли.
И к Танкреду не было той острой, злой ненависти, как прежде.
Светозарному молилась все чаще в эти дни Ортруда, — то на высокой башне гордого замка, то на широком морском берегу.
На краткие минуты отвеяло легким ветром дымный полог от Островов, где томилась королева Ортруда, и стали ясны для нее опять впечатления тихого бытия.
В ясный час предвечерний, надевши белый простой наряд, вышла Ортруда на морской берег. Она села на невысокую мраморную скамью у морских волн. Склонилась просто и спокойно, к легким стопам стройных ног опустила обнаженные руки, такая гибкая, такая милая, как нимфа тихих вод, случайно принявшая тяжелый человеческий облик. Сняла свои сандалии, и пошла вдоль берега. Мелкий песок, согревающий нежно, пересыпался, слегка вдавливаясь под тихими стопами ее легких ног.
Случайно и принц Танкред вышел один в этот час на берег. Они встретились. И были оба смущены.
Ортруда сказала кротко, как давно уже не говорила она с Танкредом:
— Я скоро умру. Может быть, меня убьют. Может быть… ах, да мало ли как смерть приходит!
— Ортруда, — начал Танкред.
Ортруда остановила его повелительным движением руки, и продолжала:
— Тогда у вас, принц Танкред, будут большие шансы на корону моих милых Островов. Но подумайте много, прежде чем принять эту корону. Надеть корону легче, чем носить ее. Она очень тяжелая, принц Танкред. У вас обширные замыслы. Время покажет вам, что было в них суетного и ложного.
Принц Танкред жестоко смутился. В его голове заметались пугливые, короткие мысли:
«Кто проболтался? кто выдал? кто мог это сделать? кому это могло быть выгодно?»
Он сказал с нескрываемым волнением:
— Милая моя Ортруда, отгоните от себя эти мрачные мысли. Я виноват перед вами, правда. Я знаю, что недостоин вас. Но годы проходят, время охлаждает безумный пыл необузданной страстности. Клянусь вам, я исправлюсь.
Тихо и просто спросила Ортруда:
— Зачем это вам?
Танкред воскликнул: