Королева двора
Шрифт:
– Вы не покажете нашему гостю зимний сад и спортивный зал? – Вера самым невинным способом удалила из палаты нежелательных свидетелей. Душа – самый чуткий из органов, и для его лечения не следует созывать консилиум.
Вера нарочито громко отодвинула от стола стул, села и обратилась к спине, по-прежнему остававшейся неподвижной:
– Если вы не голодны, можно я немного поем?
В ответ лишь неразборчивое бурчание.
– Спасибо. – Вера взяла ложку, влила в себя обжигающую жидкость. – Странно, в меню написано борщ, а суп какой-то светлый…
– Украинский борщ, – неожиданно четко прозвучало с кровати.
– Это все объясняет? – тут же поймала доктор подачу.
– Конечно. Это в Москве делают какой-то
– У вас?
– В Харькове. – Женщина повернулась и теперь смотрела на Веру большими грустными глазами.
– Никогда там не была.
– Харьков – хороший город. – Неопределенная фраза, за которой невозможно было прочитать никакого ни тайного, ни прямого смысла. Разговор грозил прекратиться, не начавшись.
– Так как же в Харькове готовят борщ? Дадите рецепт?
Женщина с готовностью села и несколько минут живо рассказывала Вере, что и в каких пропорциях следует резать, обжаривать, смешивать и класть в кастрюлю, чтобы в итоге получился настоящий борщ, а не его жалкое подобие.
– А самое главное, по словам моей мамы, – у пациентки в глазах мелькнули теплые искорки, – не забыть приправить.
– Соль, перец, чеснок?
– Ласка, добро и любовь.
– Ваша мама наверняка отменно готовит.
– Готовила, – с нажимом произнесла женщина. И Вере показалось, что она видит, как выползшая из раковины, греющаяся на солнце улитка узрела опасность, испугалась и в мгновение ока снова спряталась в своей раковине. Так и есть: спустя секунду взору врача опять была предоставлена только спина.
«Значит, все дело в матери? Отказ от еды, поиски утешения в чрезмерных дозах алкоголя, нежелание жить – все из-за смерти матери?»
Вера нахмурилась. Это казалось странным. И не потому, что сама она переживала потерю близких без каких-либо суицидальных помыслов, а потому, что по существующему жизненному алгоритму это событие (безусловно, очень тяжелое) было естественным и рано или поздно приходило, приходит и придет к каждому. Она предполагала, что пациентку мучает какая-то страшная трагедия, вроде потери ребенка или предательства мужа (ведь не возвращается же тот из командировок), но смерть родителей не приходила ей в голову. Эта потеря могла довести до отчаяния, могла на какое-то время лишить сил, но не должна была сводить с ума. А между тем перед Верой лежала женщина, которую и коллеги-врачи, и уже младший медперсонал советовали перевести в психушку. Наверное, встречаются люди, не представляющие жизни без родителей. Вера живо вообразила двух одиноких старушек: одной за девяносто, другой за семьдесят. Та, что помладше, кормит, обстирывает, обглаживает, взбивает подушки, читает вопросы кроссвордов, а по вечерам любимого Мопассана. Тратит полдня на походы по магазинам. В том, что поближе, всегда свежий творог и не кислый, как мама любит. А в красном мягкий хлеб – мамочка прожевать сможет. И вот однажды молодая встает и обнаруживает, что никому не нужны ни хлеб, ни творог, ни Мопассан, ни она сама. Жить незачем и не для кого, а мысль о том, что можно и нужно наконец пожить для себя, просто не приходит в голову, потому что для себя эта женщина никогда не жила. Все с мамой, о маме, для мамы. Тогда растерянность и безысходность очевидны. Понятно и упавшее настроение, и потухший взгляд, и отсутствие желаний. Но когда тебе лет тридцать пять, – Вера сверилась с данными карты, – подобное отчаяние неоправданно.
Судя по записям, женщине было всего тридцать три года, хотя выглядела она лет на десять старше. Горе пощады не знает: разбрасывает морщины, покрывает сединой. Вот и здесь постаралось.
– Давно это случилось? – Вера была уверена, что вопрос не останется непонятым.
– Год назад.
«Год?! Прошел целый год, и она продолжает пребывать в таком состоянии?!»
– Вы как-то должны собраться.
– Какая жизнь? Детей нет, муж давно ушел. Никто не заплачет.
– Но муж ведь привез вас сюда. Значит, ему не все равно.
– Муж? Это брат.
– Пусть брат. Значит, вы точно не одна.
– У брата жены, дети, любовницы. Все прочно обосновались в окопах и позиции со второй по десятую держат крепко. А на первой у него давно работа. Мне туда ни за что не влезть. Если уж даже мама не смогла достучаться. Он ведь мне сразу сказал: «Давай ее в хоспис сдадим, и не мучайся». Все у него в бизнес вложено: и финансы, и душа, и сердце. Одни мысли – чувств не осталось.
– Вы ухаживали за мамой?
– Да. Как только узнали, так сразу ее из Харькова в Москву перевезли. Операцию сделали, химиотерапию. Это, надо отдать должное, брат постарался. Он и меня в свое время в Москву перевез, и замуж тут выдал. Его вины нет в том, что не сложилось у меня. Ну и с мамой без него все гораздо раньше закончилось бы, а без меня…
– А без вас бы раньше. Знаете, человеку очень важна мысль о том, что он кому-то нужен. Она заставляет идти вперед, держит на земле, не отпускает. В хосписе вашей мамы не стало бы гораздо раньше. Вы сделали все, что в ваших силах, и не надо себя казнить.
Ответом послужили неожиданно громкие рыдания, напоминающие вовсе не плач страдающей женщины, а рев раненого зверя. Вера вскочила и уже хотела было нажать на кнопку вызова медсестры, чтобы попросить сделать укол успокоительного, но неожиданно разобрала, что сквозь стоны и всхлипы женщина не устает повторять:
– Она была бы жива, была бы жива.
– Нет, нет. – Вера присела на край постели, дотронулась ладонью до плеча пациентки: – В хоспис кладут только безнадежных. Медицине, конечно, известны волшебные случаи исцеления, но исключения лишь подтверждают правила. Вы правильно поступили, что были до последнего с близким человеком.
Женщина резко села рядом с Верой. Устремила на нее взгляд, в котором не было больше ничего холодного. Глаза горели каким-то бешеным огнем и обжигали бушующим пламенем страдания.
– В хосписе ее никто не убил бы. – Огонь погас, языки пламени усмирили свой танец, но в глазах, все еще неотрывно сверлящих Веру каким-то мучительным неведомым вопросом, продолжала тлеть тупая, не проходящая боль.
Вера сознавала, что вскрыла нарыв, но пока не понимала, испытывать ли ликование. Гнойник должно выдавить до конца. В противном случае заражение могло обернуться гангреной и ампутацией: гангреной души, ампутацией мозга, лишением ума. Женщина замолчала, а должна была говорить. Она снова замкнулась, а единственным спасением теперь стала правда. Ее необходимо было вытащить наружу. И не осторожно, не окольными путями, а быстро и резко. И Вера не стала тянуть дольше, спросила, будто полоснула ножом:
– Вы убили вашу маму?
Женщина замотала головой, потом закивала, затем снова замотала и, наконец, заплакала, но не горько и безутешно, как минуту назад, а тихо и скромно, и казалось Вере, будто видит она, как вместе со слезами струится по щекам пациентки неожиданно обретенное облегчение. Больше вопросов врач не задавала, ответы сами нашли дорогу:
– Я не хотела. Я просто не могла смотреть, как она мучается. Она просила еще морфия. Я знала, что больше нельзя, что сердце может не выдержать, что дозы строго рассчитаны, но я надеялась, что если уколю еще немного, то ей станет хоть чуть-чуть легче.