Король Треф
Шрифт:
Наконец ровно в половине седьмого рядом с ним остановился черный «Лексус» с затемненными стеклами. Его задняя дверь широко распахнулась, и Алеша увидел сидевшего внутри улыбавшегося Знахаря, который делал приглашающие жесты — дескать, давай, залезай! Впереди сидели двое, и Алеша видел их крепкие коротко стриженные затылки.
Нужно было действовать, но он не мог пошевелиться.
Знахарь еще раз махнул рукой и сказал:
— Ну, чего стоишь, садись, поехали!
И тут в ушах Алеши прозвучали слова генерала Губанова:
«Он проиграл ее в карты и убил».
Он проиграл ее в карты и убил.
Алеша
Голова Знахаря дернулась, и он повалился на сиденье. В ту же секунду передние двери «Лексуса» распахнулись, и из машины стремительно выскочили двое бугаев, одним из которых был Доктор. Алеша стоял, не двигаясь, и держал пистолет перед собой. Выстрелить в человека — не то что прикончить волка, и он, забыв о своей решимости довести дело до конца, оцепенел от ужаса перед содеянным.
Доктор подлетел к нему, выбил пистолет и резким движением повалил Алешу на асфальт, больно заломив ему руку за спину. Другой, увидев, что нападавший блокирован, сунулся в салон машины и приподнял окровавленную голову Знахаря, лежавшего на заднем сиденье.
Пуля попала Знахарю в левый глаз, и вся левая сторона его лица была залита кровью. Но он все еще был в сознании и, с трудом ворочая языком, прохрипел:
— Даже пальцем его не трогать, понял?
Привыкший ничему не удивляться охранник кивнул и осторожно опустил голову Знахаря на сиденье, затем они с Доктором быстро нацепили на Алешу наручники и грубо бросили его в багажник. Еще через несколько секунд мотор «Лексуса» взревел, и, оставив за собой две жирных черных полосы, машина с визгом сорвалась с места и понеслась в сторону Военно-медицинской академии.
На асфальте валялись раздавленные каблуком охранника часы, слетевшие с руки Алеши. Их остановившиеся стрелки показывали шесть часов тридцать две минуты.
Эпилог
Чернота.
Чернота и пустота.
Где-то в недостижимой дали светилась малюсенькая точка, но до нее было так далеко, что страх схватил меня за обнажившиеся кости. Там, в этом комочке света — жизнь. Жизнь — там, а я — здесь.
Я был выпавшим ночью за борт океанского парохода человеком, который с ужасом провожал взглядом навсегда удалявшуюся от него махину радостных огней и в последний раз слышал летевшие с ярко освещенной палубы смех и голоса людей, не знавших о том, что один из них прощается с ними навсегда.
Но не было ни удалявшегося парохода, ни захлестывавших лицо волн. Надо мною не было ночных звезд и под ногами не было бездны. Вокруг было только одно великое Ничто, и именно это вызывало во мне дикий страх и желание визжать и извиваться. Но не было и меня, и я не мог понять, кто же тогда так боится, кто же так хочет вернуться туда, где свет, звуки и боль?
Я устремил взгляд в далекую черноту, где, все уменьшаясь, светился выход из этого черного пространства, в котором мне суждено было раствориться без следа, и понял, что если сейчас не вырвусь отсюда, то бесконечно далекая дверь, за которой сверкала уходившая
Безумный ужас соединился во мне с не менее безумным желанием жить, и я, разрывая невидимые черные нити, на которых висел в центре бесконечного мрака, рванулся туда, где последней надеждой светился становившийся все меньше и меньше выход из неотвратимо захлопывавшегося вокруг меня кокона смерти.
Черное пространство подернулось серыми тенями, и я ощутил, как меня понесло в сторону выхода из этого непознаваемого ада. Я почувствовал, что он отпускает меня, и моя радость, летевшая впереди меня, ударила в призрачные и жадные шевелящиеся стены, и они дрогнули.
Но тут ржавый железный крюк, брошенный мне вслед демоном тьмы, воткнулся в мой левый глаз и, с хрустом пронзив кости черепа, резким рывком остановил меня. Ужасная боль сокрушительной волной пронеслась по всему телу и, отразившись, жестоким ударом вернулась в левый висок. Это было невыносимо, но извивавшийся в судорогах ужаса рассудок подсказал, что боль — это то самое благо, которое безжалостно свидетельствует о жизни.
Я выдернул и отбросил удерживавший меня кривой железный коготь и понесся туда, где светился смеявшийся и манивший выход из тьмы и страха. Вместе со мной летела терзавшая мою голову боль, но это была моя боль, моя жизнь, и я радовался ей, как женщина радуется мукам, которыми платит за появление на свет человека, обреченного на страдания и счастье.
Я лежал на спине, и между моими веками и глазными яблоками плавали мутные пятна. В левой стороне головы пульсировала боль, и я чувствовал, что мой череп охвачен тугой повязкой. В ушах шумел прибой, но это не доставляло мне ни малейшего удовольствия, потому что я понимал, что лежу вовсе не на морском берегу.
Я попытался открыть глаза и почувствовал, что левый глаз не открывается и туго прижат той же повязкой, которая сдавливала всю мою голову, оставив свободными только уши. Разлепив правый глаз, я увидел мутное серое пространство, в котором перемещались неясные размытые тени. Сквозь шум в ушах до меня донеслись слова на непонятном языке, гулко отражавшиеся от стен, и я различил среди них знакомое слово «кома». Уцепившись за него, я смог отделить голос говорившего от кувыркавшихся в ушах непонятных звуков и услышал еще несколько слов. Тот же голос сказал: «смотри», другой голос ответил: «да, он приходит в себя».
Это, значит — я прихожу в себя, и это у меня кома.
Очень отлично!
Я ничего не понимал и попытался открыть рот, чтобы задать соответствующие вопросы призрачным фигурам, висевшим вокруг меня в мерцающем сумраке, но пересохшее горло издало лишь жалкий писк, а затем на мои губы легла чьято прохладная и легкая рука и странно знакомый женский голос прилетел ко мне издалека:
— Молчи, тебе нельзя говорить.