Король шутов
Шрифт:
– Так, кум, так! Это от глаза: посмотрел на нее и больше ничего.
– Ну вот, за то, что ты похож на герцога, малек, вот тебе монетка, только смотри, не проиграй ее.
– Благодарю вас, метр Рибле, отдайте его нищему, – гордо ответил Жакоб, очень довольный, что похож на принца.
– Ого! Да ты гордец, точно старший сын Саморабокена! Ну, заболтался я с вами. Пора и во дворец, – одеваться да сопровождать герцога Орлеанского в церковь августинцев: сегодня он и герцог Бургундский должны поклясться на святых дарах в вечной дружбе.
Рибле ушел, бормоча сквозь зубы:
– Ловко взглянул
XIX
ЛОБНОЕ МЕСТО.
После ухода Рибле, в лавке цирюльника оставалось еще трое клиентов. Это были зажиточные буржуа; метр Герен Буасо, чеботарь, торговавший на Мельничьем мосту (Pont aux meuniers), метр Лескалопье – шапочник с улицы Турнель, и метр Бурнишон, чулочник с площади Мобер. Все они жили не слишком близко от рынка, но приходили сюда два раза в неделю столько же ради бритья, сколько и затем, чтобы потолковать между собой.
Цирюльник кликнул Жакоба, который уже помогал ему. Тот пришел и скорчил недовольную мину: ему было неприятно, что его потревожили ради таких неважных посетителей. На долю мальчика пришлось прежде всего брить Герена Буасо: старику Демеру нужно было идти на сбор милиции, и потому он не спеша чистил и полировал свою амуницию, разговаривая в то же время с приятелями, которые также не очень торопились уходить.
– Это уж чуть ли не во второй раз, – говорил метр Бурнишон, ожидая своей очереди и сидя рядом с Лескалопье, который тоже ждал;– да, именно во второй раз в течение двух лет, что герцоги между собою мирятся.
– Да и не в последний, – рассудительно заметил Лескалопье.
– Гм… Гм… – произнес цирюльник, вытирая свою кирасу.
Герен Буасо, пользуясь передышкой, благодаря тому, что Жакоб провел несколько раз бритвой по своему рукаву, тоже вмешался в разговор.
– Это примирение не предвещает ничего доброго, во Франции никогда не будет спокойствия, пока во главе власти стоит Людовик Орлеанский и вместе с королевой грабит народ и расхищает общественное имущество.
Метр Герен прервал свою речь, вскрикнув: Жакоб в это время опять принялся за него.
– Что с вами? – спросил цирюльник.
– Мальчик ваш порезал меня.
– А вы зачем разговариваете? – поспешил возразить Жакоб, не переносивший, когда говорили дурно о герцоге Орлеанском.
– Будь осторожнее, сынок, – кротко заметил цирюльник.
– Дедушка, да что же мне делать, если поминутно открывают и закрывают рот?
– Надо предупредить, а потом уже пускать в ход бритву.
– Ну, да ничего, не беда, – сказал Лескалопье.
– Здесь ведь не то, – продолжал Герен Буасо, – как было в лавке вашего собрата в Сите, – того хирурга, что перерезал шеи своим посетителям, а затем отдавал их на начинку своему соседу пирожнику. Это
– Да, – перебил шапочник, – было это, но ведь это он проделывал с богачами, у которых было что стащить, а что возьмешь с нас, бедных торгашей, разоренных налогами, оценками, штрафами и долгами знатных господ. Ах, метр Жеан, ведь это камням впору заплакать, как посмотреть, что в этом году терпит бедный народ, по милости тех, кто нами управляет.
– Кому вы говорите? Мне ли не знать, когда теперь из десяти человек пятеро не бреют бороды ради экономии!
И Жеан с еще большим ожесточением принялся тереть свою каску.
– Всему злу причиной Орлеанский, – продолжал Герен Буасо, отстраняя бритву. – Эх, как бы на его месте был герцог Бургундский, все бы пошло иначе. Что за славный вельможа, простой, добрый, – с ним можно на улице говорить, будто со своим братом.
– Если вы будете разговаривать, то я никогда не кончу, – заметил Жакоб.
– Правда, малый, правда.
Усевшись спокойно, чтобы дать свободу бритве, метр Герен предоставил реплику Лескалопье, который сказал:
– Знаем мы, почему болен король! Это все наущения да колдовство королевы и герцога, чтобы поддерживать его безумие.
– Да, – сказал серьезно Жеан, – и знаете ли, кто главный колдун у королевы. Мне это передавали Бесшабашные, которые у меня бреются…
– В самом деле? – спросили сразу все три собеседника, – ну, так как же они это делают?
– Они делают из воска фигурки короля, которые потом прокалывают заколдованными иголками, да к тому же еще составляют любовные напитки…
– А-а! Это все пустые слухи, которые нарочно распускаются, – сказал Лескалопье.
– Пустые слухи? А это тоже пустые слухи, что нашего несчастного короля Карла VI держат запертым в низенькой комнате в отеле Сен-Поль, в грязи, в рубище, часто даже забывают давать ему хлеба, между тем как в больших залах королева и Орлеанский, окруженные своими любимцами, сидят за столом, уставленными дорогими яствами и превосходными винами! Народу все это известно и он когда-нибудь прикончит все эти пиршества и освободит короля!
Цирюльник едва окончил свою речь, как послышался страшный шум на рынке. Жеан вышел на порог посмотреть и вернулся со словами:
– Это начальник полиции (le roi des ribauds) ведет осужденных на лобное место.
Чеботарь, наконец, выбритый сыном Колины Демер, теперь причесывавшим его волосы гребнем, вскричал со вздохом:
– Наверное банкроты! Их теперь каждый день водят. Просто конца этому не видно – до такой нищеты доведена буржуазия. Как тут прикажете торговать, платить свои долги, когда знатные господа их не платят? Знаете ли вы, сколько кредиторов у герцога Орлеанского?.. Восемьсот человек!
– Как мне не знать: я сам два года поставлял ему в отель сукна и шапки и не получил ни гроша.
– А у меня он взял шестьсот пар чулок.
– А у меня шестьсот пар башмаков жеребячьей кожи для своих людей, и каждый раз, как он, едучи к королеве, проезжает со своей свитой, я говорю сам себе: если бы все мое добро вернулось ко мне на полки, так эти господа остались бы босиком.
– Раз он собрал всех своих кредиторов, – продолжал Бурнишон, – но только затем, чтобы заплатить им палочными ударами.