Король медвежатников
Шрифт:
Пропищав, крыса выбралась на середину помещения, обнюхала вокруг себя воздух острым, словно шило, рыльцем и устремилась прямиком к Чернопятову.
— Пошла к черту! — выругался Георгий, попытавшись поддеть крысу носком ботинка. Но животное проворно отскочило в сторону и с нескрываемым интересом воззрилось на незнакомца.
В черных блестящих глазах, напоминающих агатовые бусинки, проснулось нешуточное любопытство. Чернопятов готов был поклясться, что рассмотрел в них самый настоящий укор, дескать, что же ты делаешь, дорогой товарищ, давай с тобой жить
Чернопятов решительно шагнул к застывшему грызуну. А когда между ними оставался всего лишь метр и Георгий приподнял ногу, чтобы поддеть наглого зверька пинком, крыса вдруг проявила прыть и юркнула в угол. Помешкав секунду, она исчезла в небольшом черном проеме. Снаружи оставался только хвост, длинный, безволосый, он никак не желал помещаться в норе. Чернопятов, преодолевая отвращение, уже хотел придавить его каблуком, но крыса, как будто почувствовав его злое намерение, втянула хвост в спасительную дыру.
С соседями ему не повезло, это надо признать. Следует выбираться отсюда, и чем раньше, тем лучше.
Георгий подошел к двери и забарабанил в нее кулаками:
— Открывайте! У меня есть что сказать Парамону!
Дверь отворилась неожиданно быстро, и в проеме подобно глыбе — ни откатить которую, ни даже сдвинуть с места, — появился все тот же исполинский детина с бритой головой.
Недружелюбно глянув на пленника, он хмуро поинтересовался:
— Чего тебе? — И уверенно шагнул в комнату.
В небольшом помещении он выглядел настолько необъятным, что казалось: достаточно ему сделать еще один крошечный шажок, и громила легко втиснет Чернопятова в кирпичную стену.
На всякий случай Георгий малость отступил.
— Парамона мне увидеть надо, скажу, где картина.
Соображая, детина почесал бритый затылок, подслеповато прищурился на огонь и изрек, чуток помедлив:
— Ну, ежели так, сообщу о тебе Парамону Мироновичу.
Огромный, будто состоящий из одних шаров, дядька напоминал своим обликом мифического циклопа. Вот сейчас заграбастает Георгия огромной ручищей и начнет поедать заживо. С минуту он пристально рассматривал Георгия, а не начать ли прямо сейчас, но, махнув рукой, повернул к двери. Чернопятов испытал неподдельное облегчение, когда «циклоп» вдруг потерял к нему интерес и, наклонив мускулистую шею, довольно проворно нырнул обратно в проем.
Дверь с грохотом захлопнулась. Фу-ты, кажись, пронесло на этот раз!
Парамон Миронович выслушал пленника, не перебив ни разу. Только иной раз старчески крякал и натужно покашливал. И поди тут разберись, какие лукавые мысли бродят в эту минуту в его сморщенной, словно печеное яблоко, голове. Рядом со стариком выстаивал все тот же огромный детина и почти любовно, с глуповатой улыбкой, посматривал на своего благодетеля. Наклонившись и оттого потеряв в росте, сейчас он уподобился доброму джинну, что готов немедленно исполнить любое, даже самое необыкновенное, желание старика.
И оно последовало!..
— Вот что, милок, — самый чуток повернулся Парамон Миронович к своему слуге, — ты все слышал, что он мне сказал?
— А то! — обрадованно протянул громила, да так громко, что непроизвольный возглас, ударившись в кирпичную кладку, отколол
Старик брезгливо отряхнул кирпичную крошку и молвил глуховатым старческим фальцетом:
— Похоже, что мои слова его никак не проняли. Ты это вот что… Двинь-ка ему по зубам, авось поумнеет.
Детина будто бы только того и ждал. Мгновенно вынырнул из-за спины старика, закрыв собой не только вольготно разместившегося на стуле Парамона, но и дверь, и проем, всю комнату, оставив для обзора лишь крохотное пространство с тусклой лампой в самом углу.
Хрясь!
Голова, будто отделившись от тела, откинулась назад, увлекая за собой ноги. Рот мгновенно наполнился кровью, затруднив дыхание. А над Георгием, склонившись, стоял улыбающийся детина, причем лицо его выглядело настолько располагающим, будто вместо тумаков он только что угостил Чернопятова мягким кренделем.
Язык наткнулся на что-то острое и колючее. «Осколки зубов!» — в тоске догадался Чернопятов. Выплюнув, он увидел на полу два обломанных зуба. Обидно, зубы всегда были главным предметом его гордости, и за раскрошенный резец он готов был отдать половину жизни.
Посмотрев наверх, Георгий натолкнулся на сочувствующий взгляд.
— Ой, милок, как же тебя пришибло-то, — голос Парамона Мироновича был переполнен состраданием. Еще секунда — и из глаз брызнут крупные слезы. — Вон и губу как разворотило. Зубов вот теперь лишился! Долго еще сухарей жрать не будешь. Э-хе-хе! — вздохнул тяжко старик. — Людям хорошего желаешь, а они постоянно упрямятся. Сказал бы, где картину запрятал, да и пошел бы своей дорогой… здоровьице поправлять. Мы тебя не знаем, и ты про нас ничего не ведаешь. Что ты скажешь, милок, на такой расклад?
Кровь, казалось, хлестала, как из крана, не успел сплюнуть, а она вновь заполнила собой весь рот.
— Все бы вам чужими руками жар загребать! — прошепелявил Георгий. — Нет у меня картин.
Старый Парамон обескураженно взглянул на детину, продолжавшего невинно лыбиться.
— Что-то я его не понимаю, тогда на кой ляд звал-то? Ты вот что, милейший… — Голос у старика был ласковый, глаза переполнены нешуточной добротой. — Топорик-то приберег? — повернулся он к громиле. — Устал я с ним возиться.
— А как же? — не на шутку обиделся громила, шевельнув покатыми плечами. — У дверей он прислоненный. И тазик там стоит приготовленный, куда кровищу потом сливать.
Громила говорил просто, безо всяких интонаций, как о чем-то самом обыкновенном. И возможно, оттого его слова произвели на Чернопятова нешуточное впечатление.
— Позвольте, это что же такое получается?!
Старик уже не обращал на пленника внимания, будто речь велась о чем-то постороннем.
— Дело! — одобрительно кивнул он, крякнув. — Главное — кровищу не расплескать. А то потом вонища поднимется, а ее ой как трудно вытравить. Разве что хлоркой. — По его сосредоточенному лицу было заметно, что опыт в этом деле он имеет немалый и с удовольствием готов поделиться им. — Только чтобы все путем было! — строго наказал старик, помахав скрюченным перстом. — Беспорядок я не люблю! Давеча что произошло? — укорил он.