Король-крестоносец

Коссак Зофья

– Но что Абдуллаху до великого магистра? Разве они знакомы?

– Не знаю, сын мой. Довольно того, что он просил, а я уступил. В конце концов, мы обязаны этому тамплиеру своей сегодняшней победой. Король говорил мне, что как раз по его настоянию франки ушли из Сефории.

– Что ж, пусть живет. Позволишь ли ты, о Повелитель, выступить завтра на Иерусалим?

– Позволю,

но потребую, чтобы там не проливалась кровь. Ведь сегодня она текла потоками… Жителей Иерусалима и прочих городов – не трогать! Виновных в насилии и грабежах – строго наказывать! И не рушить храмов…

Аль-Афдал слушает со все возрастающим недоумением.

– Но, Повелитель, – запинаясь, бормочет он, – неужели твое великодушие заставило тебя забыть о резне, какую устроили франки, когда занимали Иерусалим? Они не щадили никого – ни детей, ни женщин!

– Я все помню, сын мой, но не хочу уподобляться франкам. Ты слышал мою волю. Я не желаю крови. Не желаю я и унижать побежденных. Королева и благородные дамы из ее придворных свободны и вольны отправляться, куда им будет угодно. Христианским купцам скажите, что препятствий в торговле им чиниться не будет. Их галерам я дозволю свободно заходить в порты и покидать их. Я вовсе не хочу, чтобы этот цветущий край вновь стал пустыней. И наконец – самое важное: Бога славить всякий может так, как велит ему его вера. Такова моя воля, Афдал.

Сын молча склонился в глубоком поклоне. Про себя же он думал, что, видно, очень постарел Повелитель Правоверных, если он дрожит от вида крови, как женщина.

Отец читал его мысли.

«…Он воображает, что я никчемный старик и что он сумел бы править лучше меня! Кто знает, может, я и впрямь старею? Будь я моложе, я наверняка бы радовался этой победе… Я должен радоваться…»

Однако напрасно он убеждал себя, напрасно гнал прочь гнетущую печаль. Легче ему не становилось. Королевство франков сгинуло, отжив свое. Эмир аль-Бара ошибался. Вера христиан столь же несовершенна, как и всякая другая человеческая вера. Крест упал, и Бог не подхватил его. Нечего теперь пытаться постичь, нечего искать…

…Так ли это? Нет, конечно, нет! Будь это

так, лучше было бы жить, как домашняя скотина – ни о чем не думая, ничего не ожидая… Молиться, вертясь волчком и визжа, как дервиши, размышлять о жизни не больше, чем делают это верблюд или шакал, отказаться от человеческого достоинства – ибо ради чего это? ради кого? – и, подобно зверю, утверждать себя, беря верх над слабыми…

…Достоинство, мудрость, доброта, самопожертвование – вот ступени лестницы, которая должна привести высоко-высоко, к самым стопам Бога… Но если лестница эта никуда не ведет, а внезапно обрывается и повисает над пустотой, не стоит и труда карабкаться по ней, не стоит смотреть вверх…

Ночная тьма сгущается. Тем ярче на мрачном небе сияют звезды. Султан все глубже погружается в свои думы.

…Коран заключает в себе не всю Правду, а только часть Правды. (Какое счастье, что одна лишь ночь слышит эти кощунственные мысли султана.) Можно сказать, что Коран – не более чем преддверие истинного знания. Ведь, согласно Корану, совершенство дается без особого труда. Довольно воевать с неверными и хотя бы раз в жизни совершить хадж в Мекку, чтобы достичь вершины добродетели. Разумный человек никогда с этим не согласится!

…Почему Пророк не требует от своих сынов большего?

…Пророк Иисус хочет много больше. Он велит человеку пожертвовать собой без остатка, отдать себя всего… Он взыскует душ, которые преображает по своей воле… Удовлетворить его нелегко!

…И все же Пророк Мухаммед победил Пророка Иисуса…

…Победил… победил… победил…

…Крест упал…

Султан тяжело вздыхает – от великой печали, от разлада с самим собой. Он стонет, словно алчущий лев, испытывая неутоленный голод. До боли в глазах он всматривается в ночную темень, будто ожидая знамения… Чувствуя себя ничтожнее последнего шакала, беднее последнего нищего, он молит Бога о знамении…

– О Аллах, просвети мой разум!

…Бог ли отринул и покинул христиан?

…Или… или это христиане отринули Бога?