Король-крестоносец
Шрифт:
– К сожалению! – от души вздохнул легкомысленный Марфин муж.
…безумные, то веселимся, то забываемся сном,но не ведают сна очи зоркие смерти.Мы, точно слепые, спешим к ней навстречу,она же издалека всех поспешащих видит,словно коршун заранее намечает добычу…– Такие же стихи слагаются и у нас. Жизнь человеческая везде одинакова.
Оба смолкли, охваченные внезапным желанием погрузиться в собственные
За городскими стенами блестела вызолоченная луной римская дорога, на которой тысяча двести лет назад Господь поразил нестерпимым светом дерзкого гонителя новой веры и сделал его своим преданнейшим слугой [10] . Быть может, неуничтожимые отзвуки той великой минуты трепетали в воздухе, пробуждая странную тревогу в мыслях молодых рыцарей.
– Везде одинакова жизнь человеческая, – повторил Ренальд, задумчиво нюхая сорванный листок, пахнувший свежо и терпко.
Имеется в виду обращение Савла, будущего апостола Павла. «Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл! Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь». (Деяния Гл. 9, 3-5.)
– Бог тоже.
Словно напуганный собственными словами, Наим аль-Бара опустил голову и снова принялся декламировать:
…Нет божества, кроме Него, бесконечного, грозного, точно пустыня под звездами ночи.
…Словом Его пробуждается и живится то, что прежде не существовало.
…Глянет на горсть мертвого ила и обращает его в душу живую.
…Сделает солнцу знак, и оно засияет.
…Кивнет розовому кусту, и он покрывается цветом.
…Призовет землю пред Лицо Свое, и она, дрожа, вопрошает: что повелишь мне Владыка?…
Ренальд взволнованно шевельнулся.
– Кто говорил это?
– Пророк.
– Наши пророки говорили похожее… Очень похожее… Погодите, сейчас припомню…
Ренальд усердно тер лоб ладонью, но вспомнить не мог: в Писании он был не силен. Наим аль-Бара глядел на него выжидающе.
– Позабыл, – признался Ренальд, – но точно было что-то похожее.
– Как будто мы славим одного и того же Бога?
– Вот именно.
Снова смолкли. Небо висело над ними огромное, необъятное.
– Мой отец, – говорил Наим, – тоже полагает, что Бог – один, что наши веры равны, а различия выдуманы людьми. Имамы гневаются на такие слова, называют их святотатственными, но отца притеснять не смеют, потому что его любит Повелитель Правоверных. Признаюсь вам, – тут он невольно оглянулся, – что мой старик чуть было не заделался христианином, да вовремя спохватился.
– Разочаровался в христианстве? – с обидой спросил Ренальд.
Наим сделал вид, что не расслышал вопроса, на который нелегко было ответить прямо.
– Когда
– Ваш отец ошибается, – Ренальд с трудом удерживал гнев, – вера наша достойнее, лучше и более рыцарю подобает…
– О вере судят по верующим.
– Вы же сами только что говорили, что все люди похожи…
– Нынешние похожи, а прежние франки были совсем иными… О них рассказывают настоящие сказки. Такие чудеса умели делать, какие дервишам и не снились.
– Чудеса теперь случаются редко, – неохотно согласился Ренальд, – может, потому, что никому они теперь не нужны…
– Почему это не нужны? В чудесах Бог открывает себя. Пророк сказал: «Открылись мне пути Господа моего»… А вам разве не открылись?
– Открылись и нам, причем яснее, чем кому иному. А почему чудеса не нужны? Трудно сказать… Ах, как повеяло розами! Пленительный запах… Так о чем мы?… Да, о чудесах, в которых Бог являет Себя… Являет тем, кто бодрствует и постоянно ищет Его, а мы дремлем. Вот на этой самой дороге был поражен Господом один человек. Встал ослепший и вопросил: «Господи! что повелишь мне делать?» Воистину, то был настоящий рыцарь, хоть я и не знаю, носил ли он рыцарский пояс. Таких Бог любит. Для таких не жалеет чудес. Не суетиться, не заботиться ни о чем, а вопрошать неустанно: «Господи, что повелишь мне делать?»
– Этого человека звали Савл!
– А вы о нем откуда знаете?
– Моя бабушка, когда глядела на эту дорогу, всегда поминала Савла…
– Ваша бабушка была христианкой?
– Да, – горделиво ответил Наим. – Христианкой из благородного франкского рода.
– А как ее звали? – допытывался заинтригованный Ренальд.
– По-вашему не знаю как. Она так и не назвала своего настоящего имени. «Рабыне имени не положено», – так она говорила. Мой дед звал ее – Свет Очей. Слишком ее любил, более, чем подобает мужчине любить женщину.
– А где ее пленили? Когда?
– Под Мамистрой, во время первого вашего похода. Оттуда привезли в Алеппо, а из Алеппо сюда. Для самого султана предназначали. Служанки стерегли ее днем и ночью, ибо она призывала к себе смерть. Кормили силой. Но все равно она как былинка стала, как цветок в пустыне высохла. Когда привели ее пред очи Повелителя Правоверных, он сказал: «На что мне такая тень? Никогда она не родит сына. Не хочу иметь ее на своем ложе. Пусть берет ее тот, кому она по нраву». Дед мой немедля пал к ногам Повелителя, умоляя, чтобы тот ему пленницу подарил. Султан даже рассмеялся. «Ты, Хассан, едва увидел ее, как тут же возжелал? Забирай себе этот скелет, мне не жалко». И дед мой, Хассан аль-Бара, сын Найма, забрал женщину в свой гарем. Забрал, но не приближался к ней. Был он искуснейшим птицеловом и знал: чем благороднее птаха, тем труднее ее приручить. Ждал…