Король, которого нет
Шрифт:
– Погоди, – сказала Мардж. – А с чего это вы так зависите от социализации? Если вы вдруг не нужны обществу, это же не значит, что вы не нужны себе и друг другу?
Дракон вздохнул, порыв горячего ветра пронесся над ухом Мардж и опалил метелки степных трав.
– Упоение драконьим танцем в небе, – сказал он, – это часть магии дракона. У нас два крыла: воображение и вдохновение. Иссякни оба, дракон умрет.
– А чьи, – спросила Мардж, – это должны быть вдохновение и воображение?
Дракон сардонически улыбнулся зубастой пастью: легкий дымок вырвался меж клыков, как дыхание в мороз.
– Когда все на свете создавалось
Мардж забежала вперед и остановилась перед самой мордой.
– И куда вы в таком случае идете?
– Я ищу холм с красивым видом, – серьезно ответил дракон. – Я лягу там и усну. И стану камнем. И может быть, в мои живописные руины станут приходить те, в чьем сердце еще вздрагивают драконьи крыла. И тогда мне приснится, что я жив и парю в небе.
– Что-то тут не так, – сказала Мардж. – Замкнутый круг какой-то. Отсутствие магии убивает драконов, а гибель драконов ведет к сокращению магии. Значит ли это, что магия жива, пока вы держитесь на крыле, что вы – вечный двигатель магии? Или магия – ваш? И что в таком случае произошло с миром? Мы все вляпались в драконье дерь… простите, впали в большой драконий авитаминоз?
– Магия не подчиняется логике. Помнишь, как семь слепцов описывали слона? Так вот и магия: каждый, кто рискнет выводить ее законы, должен понимать, что держит в руках только хвост или только хобот.
– Я бы сказал, что магия – это способность удивляться, – продолжил дракон, обнаруживая, что размышлял на эту тему. – Но ты не забывай, маленькая мисс, что я держу только хвост слона.
– Если ты расскажешь мне, как выглядит хвост, я присовокуплю это знание к своему: ведь я знаю, как выглядит хобот.
Странный то был разговор. Из-за края земли выкатывалось красное яблоко солнца, мороз пощипывал щеки, твердая поверхность пустоши вздрагивала под тяжелой драконьей поступью. Вспыхивали в его каменной шкуре слюдяные чешуйки: сбегали по ней огненными ручейками, складывались в причудливые руны. Свет насыщал степь, тени плясали и били ногами в бубен. Где-то тут магия определенно витала: сама или остатки.
– Сначала, – сказал дракон, – было это.
Это видимо означало пустоту вокруг, и в этой пустоте не было кроме них ни единой живой души.
– Нет, неправильно. Здесь много кто есть, просто они появляются в нужный момент. И что такое живая душа? Эльфы вон считают, что и вещи имеют душу, правда – не все вещи, а только сделанные вручную. Вещи красивые и старые они даже считают равными себе. Они также думают, что вещь, которую долго использовали, тоже оживает и приобретает собственный характер, привычки и даже карму. Красиво стоящий камень, любое дерево, источник или водоем – одушевлены. Новые фабричные вещи эльфы считают мертвыми или, скорее, нерожденными. Более того, есть среди эльфов правое крыло, кто отказывает в наличии души низшим расам. Так вот, я говорю, что не было ничего этого в начале времен!
– А степь была?
– Была. А после вырос город, и те, кто попал внутрь каменных стен, оказались в ловушке. Будучи лишь порослью от материнского корня, они стали учитывать только самих себя. Они угодили во внутренний мир, и стены теперь диктуют им новые правила. Они стеснены!
Красное яблоко взбиралось на небосклон все выше и припекало спину. Мардж сдвинула тартан с головы.
– Хочешь сказать, будто здесь свобода, и всяк живет как знает?
– Я не хочу сказать, что одно лучше другого. Доброй душе, для того, чтобы оставаться доброй, иногда нужно побыть одной, не так ли?
– Я не добрая душа, – возразила Мардж. – Я дура беременная. Как я буду рожать ребенка в неустойчивый мир? Магия лежит в его основе, рухнет она – порвутся общественные связи, да что там связи! Ни медицины, ни образования, ни промышленного производства. Что останется? Этика? Падут темные века, каждый встанет сам за себя; кто сильнее, тот и будет прав, а мы не так уж сильны. Я не могу мыслить понятиями: это в моем положении слишком жирно. Мне нужно, чтобы земля была под ногами, небо – над головой, а ребенок в школе, сыт и необижен, и чтобы кто-то знал, как лечить его, если что. Если что-то кроме магии способно обеспечить общественный порядок, пусть обеспечивает; если нет – давайте магию чинить, причем быстренько и все вместе! Иначе пока сильные выясняют, какова будет новая платформа мироустройства, мы все пропадем. Они ж это… мыслят понятиями! И понтами. Им живых людей доверять никак нельзя.
– Живых людей вообще мало кому можно доверять, – вздохнул дракон. – Да и мир, если подумать, лучше всего спасать в одиночку.
– Да я и так в одиночку. Ты скажи мне: куда идти и кого спросить?
– Идти? – дракон покачал огромной головой. – Я уже не хочу никуда идти. Вон холмик, который мне нравится: дойду и лягу, и хватит с меня. А тебе куда идти – ума не приложу. Я бы посоветовал тебе идти домой – в твоем-то… мда. Но тебе ведь бес втемяшился. Я б спросил у ясеня, конечно. В смысле – у Великого Древа в Средоточии Мира. Ясень все знает. Правда, не припоминаю, чтобы он кому-нибудь ответил.
– А как к нему идти?
– А как угодно. Здесь правил нет. Если ты хочешь прийти к нему быстро – придешь. Если не хочешь – будешь блуждать, сколько ноги носят, а потом – в зависимости от того, чего будешь хотеть больше. Не исключено, что больше всего тебе захочется лечь и умереть. И будет так.
– А если не пришла, куда надо, значит – недостаточно хотела?
– Значит так. Иди. И да пребудет с тобой Сила.
Дракон подогнул лапы и лег в продуманно изящную позу. Еще бы, он рассчитывал украшать собой гребень холма до скончания веков. Небрежность тут недопустима. Понимая, что ему было бы приятно, Мардж обошла его по часовой стрелке, приподнимаясь на цыпочках, чтобы заглянуть в окна.
Снаружи живописная развалина, изнутри – просто ржавый автобус с изрезанными сиденьями. Были бы тут дети – с восторгом и трепетом лазали бы внутри. Им только дай куда залезть, я знаю. Я еще помню.
Я не люблю детей, кто бы что ни думал. Я слишком хорошо знаю, как неуправляемы и жестоки могут быть дети. У них нет кодекса чести: никто не объяснил им, чего нельзя, и главное – почему нельзя. А если даже и объяснил – их еще не обожгло этим «нельзя». А если и обожгло – как меня! – девяносто девять из ста вернут ожог куда попало, потому что если меня можно, то почему других нельзя? Так формируется норма. А норма формирует общество.