Король и Дева
Шрифт:
— Откуда ты…
Бард глянул мельком на иссиня-черную птицу. Он безумец — ожидая приближения огнедышащего чудища, разговаривает с пернатым умником!
— Не на меня смотр-р-ри, дур-р-рень, — ворон быстро почистил нос, словно удивляясь человечьей глупости. — На др-р-ракона! У него на гр-р-руди под левой лапой — чешуйки нет, дыр-р-ра. Там его смер-р-рть! И стр-р-релу не забудь! Только не тор-р-ропись! Жди луны! У тебя один выстр-р-рел, пр-р-ромахнешься — все умр-р-рут! Не подведи… вор-р-рон!
Хрипло каркнув, тюкнул в лицо жестким клювом, закрепить сказанное. Расправил крылья, оттолкнулся тяжело и улетел прочь. То, что он сделал, он сделал в память о прошлом. Да и Король просил его об этом. У воронов,
Бард, поморгав, отбросил волосы со лба, оттер кровь с виска, осторожно достал Черную стрелу. Вдруг не врет? Стрела одна осталась в колчане, другую он держал в руках. Лучник хранил ее как память и наследство, и всегда вытаскивал из добычи и из турнирных мишеней.
«Не подведи, родная», — Бард быстро поцеловал стрелу.
Дракон приближался… Лучник, отрешившись от всего, тщательно прицелился и, задержав дыхание, спустил тетиву. До боли в глазах вглядывался в клубы дыма и очертания зверя. Ростовый лук бил со страшной силой, почти как эльфийский… Стрела полностью пропала в черной дыре под лапой. Повезло! Или сам Манвэ направил ее полет?
Все вокруг содрогнулось от рева дракона, казалось, притих даже огонь. Смауг, взвыв еще раз, перевернулся в воздухе. Заскреб лапой, пытаясь выцарапать стрелу из груди и разрывая драгоценный доспех. Кровь хлестала из его раны. Бард заорал чуть ли не громче дракона, не веря своей удаче. Качнувшись, тот сложил крылья и камнем полетел вниз, обрушился на пирс, погребая под собой дома, причал и оставшихся на нем людей…
Вода давила. Бард успел нырнуть в темную глубину, спасаясь и от обжигающего пара, и от огня дракона. Он не ожидал, что озеро здесь такое глубокое, но останавливаться было нельзя. Достиг дна, из всех сил толкнулся ногами и стремительно поплыл вверх и вперед, с трудом сдерживая себя от невыносимого желания глотнуть воду…
На поверхности, откашливаясь до хрипоты, оглядел город. Кровли полыхали, на месте разрушенных домов жалко торчали из воды одинокие сваи и кривые стены. Верх ратуши развалился от удара драконьего хвоста, нижние этажи горели, только жилая пристройка позади была еще невредима. По всему городу стлался черный дым пожаров — в оставшихся домах бушевал огонь. Но уже опомнились стражники и добровольцы, по уцелевшим набережным бегали люди, помогали выбираться из воды другим, тушили пожары.
В несколько взмахов доплыв до полуразрушенного пирса и подтянувшись на руках, Бард забрался на развалины пристани. И увидел того, кто остался рядом с ним, когда все вокруг разбежались. Парнишка так и остался лежать на разломанных досках, не успев ни нырнуть, ни отскочить от Дракона…
Грудь его была вмята и разбита, похоже, ребра проткнули легкое. Он дышал с трудом, кашлял, кровь пузырилась на губах. Бард, опустившись на колени, взял его за руку, не в силах что-нибудь сделать или сказать. Ждать пришлось недолго. Он закрыл остекленевшие глаза, еще недавно живые и веселые… Рыдание сдавило горло, так и не вырвавшись наружу.
Подняв голову, Бард вдруг увидел того самого гондорца, который должен был быть уже на пути к Минас-Тириту. Пожилой воин бросил весла и на ходу выпрыгнул из утлой лодчонки. Сердце опять заныло тягостным предчувствием беды.
— Прости, не уследил в суматохе, она так рвалась назад! Меня уговаривала, все твердила про какой-то альбом, деньги сулила… Я-то отказался, да другой кто-то нашелся, достаточно жадный или безумный, чтобы ее отвезти…
Бургомистра поймали, когда он, скрывавшийся где-то все это время, хотел отплыть на своей, тоже спрятанной до поры золоченой лодке. Охочие до бесплатных развлечений эсгаротцы нашли веревку и готовились повесить незадачливого градоправителя. Падение Эсгарота означало и его падение тоже.
Пожилой лысоватый мужчина теперь совсем
— Послушаем, что скажет перед смертью! — выкрикивали горожане. — Трус! Пусть расскажет, почему дракон прилетел! видно, глава города не менее жаден, чем гномы!
— В чем я провинился перед вами, о достопочтенные жители нашего славного города? — начал бургомистр. — Нет никаких сомнений, что вина лежит на гномах, которых вы полюбили и так хорошо приняли. Их лесть и посулы ядовитыми змеями вползли в ваши души, и тем больнее ужалило разочарование! Они лишь прикидывались друзьями! Это они своими глупыми, непродуманными действиями разбудили своего Дракона, что прежде сладко спал вдали и никогда не тревожил наш покой! Это их чудовище сожгло наш великий город и погубило так много жителей, оставив детей горькими сиротами, а женщин — безутешными вдовами! Это гномы должны ответить перед высшим судом — перед судом народа!
Он стоял у подножия сломанной статуи, воздев руку. Речь его смущала умы и внушала ненависть, растравляла горе, коснувшееся сегодня всех в этом городе…
— Они должны заплатить за наши потери и беды! И тогда ваши мечты сбудутся по-настоящему, и золото широкой рекой потечет в Эсгарот! Наш любимый Бард стал героем… Восславим его здесь, а дальше пусть отправится к Эребору — это ему причитается награда от гномьего короля!
О, как раз эти слова всем людям, находящимся здесь, были понятны и близки. Толпа загомонила одобрительно, и бургомистр вздохнул с облегчением — сегодня его не убьют. А завтра-послезавтра, глядишь, и Трандуил пожалует. Да, и Бард с его подружкой… Может, оно и к лучшему, что он, бургомистр, не успел ничего предпринять — не хватало еще превратить Барда в мученика! В дороге все можно провернуть гораздо спокойнее… Мало ли, какое несчастье может случиться с лучником — любителем лезть на рожон? Он еще и без архивариуса город оставил, в довершение всех бед. Вот и поплатится сразу за все.
— Наш великий герой — доблестный Бард-лучник — должен сам явиться к Одинокой горе! Каждый король будет рад наградить воина, убившего страшного дракона и избавившего мир от злобного чудовища!
— Бард! Бард! Хотим Барда! — скандировала толпа.
***
Бард с мокрой тряпкой на голове, тяжело дыша, влетел в горящее здание. Верх ратуши вместе с архивом был полностью снесен страшным ударом хвоста дракона, когда тот в агонии рухнул на город. Пусто, никого нет… Он без толку носился по горящим, заваленным тлеющим деревом комнатам и коридорам, затянутым едким черным дымом. Бард едва увидел Ингрид на первом этаже, почти у самого выхода — она лежала на полу, сжимая в руках альбом. Раскидал голыми руками доски и балки… Гондорец, не отставая, помогал ему. На Ингрид крови почти не было, только чуть на голове, но пульс едва прощупывался, и она еле дышала, никак не приходя в сознание. Бард бегом отнес ее к лекарям, но те, осмотрев и наложив повязку на голове, только развели руками — обещать они ничего не могли.
Он провел с ней два дня в людском лазарете и три — в эльфийском, едва заметив появление эльфов — прознав о гибели дракона и разрушении Эсгарота, они удивительно быстро пришли из Лихолесья. И помогали, чем могли — лечили раненых, хоронили убитых. Но Барду и они ничего и не ответили…
Он неотрывно смотрел на Ингрид, неподвижно лежащую в долгом беспамятстве. И молчал. Что он мог сказать?
Прости, что именно меня ты встретила у ратуши той ночью? Прости, что твое сердце и душа привели тебя за альбомом моего отца, под балки, рухнувшие от удара дракона? Прости за боль, что я причинил тебе? Прости, что так беззаветно любишь…