Король Гарольд
Шрифт:
– Как это мы разъехались; зачем ты услал вперед свою дружину?
– Я расскажу тебе все это после, Гурт, а теперь скажи мне: не был ли отец болен? Лицо его жестоко беспокоит меня.
– Он не жаловался ни на какую боль, - ответил ему
Гурт, невольно пораженный этой неожиданностью, - но я припоминаю, что в последнее время он очень изменился; он стал часто гулять и брал с собой собаку или старого сокола.
Гарольд пошел назад, глубоко опечаленный; он застал отца в той же приемной зале, в тех же парадных креслах. По правую руку его сидела Гита, а несколько ниже - Тостиг и Леофвайн, которые вернулись прямо с медвежьей травли и шумно разговаривали.
ГЛАВА III
С тех пор, как на английский престол вступил дом Сердика, ни один вассал не въезжал еще с такой пышностью в Виндзор, с какой явился Годвин. Все таны, любившие Англию, присоединились к его свите, обрадовавшись случаю доказать ему свое уважение. Большая часть из них, конечно, состояла из стариков, так как молодые люди все еще были привержены к норманнам. Друидов почти не было: они придерживались монашеских обычаев норманнов и разделяли негодование Эдуарда на Годвина за его приверженность к саксонской церкви и за то, что он не основал ни одного храма. Со старым эрлом ехали только самые просвещенные друиды, поступавшие по убеждению, а не ханжи старавшиеся казаться лучше, чем они были.
В двух милях от великолепного виндзорского дворца стояло грубое здание, выстроенное из дерева и римских кирпичей, тут же находился и недавно отстроенный храм.
Услышав топот коней въезжавшей на двор свиты Годвина, король прервал свои благочестивые размышления над изображениями северных богов и обратился к окружающим его жрецам с вопросом:
– Что это за рать вступает в ворота нашего дворца в это мирное время?
Какой-то жрец посмотрел в окно и доложил со вздохом:
– Да, государь; во двор, действительно, въезжает целая рать, предводительствуемая твоими и нашими врагами!
– Во-первых, - пробормотал ученый старец, с которым мы уже раньше познакомили читателя, - ты, вероятно, подразумеваешь под словом "враги" безбожного графа Годвина и его сыновей?
Король нахмурил брови.
– Неужели они притащили с собой такую громадную свиту?
– заметил он. Это скорее походит на кичливость противника, чем на преданность вассала.
– Ах!
– сокрушался один из жрецов, - я опасаюсь, что эти люди хотят нанести нам вред; они очень способны...
– Откиньте опасения!
– возразил Эдуард с величавым спокойствием, заметив, что гости его побледнели от страха; хотя он был вообще и слаб, и нерешителен, но его нельзя было назвать трусом.
– Не бойтесь за меня, отцы мои, - продолжал он решительно, - я твердо уповаю на милосердие Божье.
Жрецы перемигнулись с насмешливой улыбкой: они боялись не за его особу, а лично за себя.
Альред, эта единственная и сильная опора быстро разрушавшегося саксонского язычества, вмешался в разговор:
– Не очень-то честно с вашей стороны, братья, чернить тех, которые заботятся доказать всеми способами усердие к государю; лучше всех должен быть отличен королем тот, кто приводит к нему наибольшее число верноподданных.
– С твоего позволения, брат Альред, - перебил его Стиганд, имевший основание не заступаться за Годвина, - каждый верноподданный приносит со своей личностью и голодный желудок, который, разумеется приходится наполнять, а ведь король не может растратить всю свою казну на голодных гостей Если бы я осмелился, то я бы посоветовал своему государю обмануть ожидания хитрой лисицы Годвина, которому
– Я понимаю, что ты хочешь сказать, отец мой!
– проговорил король.
– И одобряю мысль твою. Этому дерзкому графу не придется торжествовать: мы ему докажем, что он напрасно кичится своей громадной свитой приверженцев. Наше нездоровье послужит предлогом не являться на пир... Да к чему эти пиршества именно в этот день?.. Это совершенно излишне... Гюголайн, предупреди Годвина, что мы будем поститься до вечерней звезды и тогда подкрепим наше бренное тело яйцами, хлебом и рыбой. Попроси его с сыновьями разделить эту скромную трапезу с нами.
Король откинулся на спинку кресла с каким-то глухим смехом. Жрецы употребили все силы, чтобы подражать ему, между тем как Гюголайн, очень обрадованный тем, что избавился от приглашения к "скромной трапезе", выходил из приемной.
– Годвину и сыновьям его все-таки оказана честь, - заметил Альред со вздохом, - но зато остальные графы и таны будут сожалеть об отсутствии короля на пиру.
– Я отдал приказание: оно должно исполниться!
– отвечал Эдуард очень сухо и холодно.
– А молодые графы претерпят унижение!
– заметил один жрец с глубочайшим злорадством.
– Вместо того, чтобы сидеть за столом наряду с королем, им придется прислуживать ему в качестве простых слуг.
– Во-первых, - произнес тот же ученый жрец, - хотелось бы мне видеть это со стороны!.. Этот Годвин, действительно, очень опасный человек! Я советую королю не забывать об участи, постигшей его брата.
Король с невольным ужасом вздрогнул и закрыл лицо руками.
– Как ты смеешь напоминать об этом злодеянии!
– воскликнул Альред негодующим голосом.
– Разве ты можешь говорить с такой уверенностью при отсутствии улик?
– Улик!
– повторил глухим голосом король.
– Тот, кто не содрогается перед убийством, тот не отступит, конечно, и перед вероломством!.. Положительных доказательств, конечно, не представлено, зато Годвин не выдержал ни одного искуса на так называемом грозном божьем суде; нога его не переступила через борозду плуга, а рука не хватала каленого железа... Да, почтенный отец, ты напрасно напомнил об этом кровавом случае!.. Глядя на личность Годвина, мне все будет казаться, что я вижу за ней окровавленный труп Альфреда!
Король встал взволнованный и стал ходить по комнате. Потом махнул рукой, давая знать, что аудиенция окончена.
Все тотчас же ушли, исключая Альреда, который подошел тихонько к Эдуарду.
– Прогони от себя эти мрачные мысли, государь!
– сказал он ему кротко.
– Прежде, чем ты обратился к Годвину за поддержкой и повенчался с дочерью его, тебе было известно, что его винило и что его оправдывало. Ты знал, что твоя чернь его подозревала, а дворянство твое оправдало. Теперь уж поздно выказывать ему такое недоверие, тем более, что время его близится уж к концу
– Гм! Ты хочешь сказать, чтобы я предоставил Богу вершить над ним суд: пусть же будет по-твоему!
– ответил король.
Он круто повернулся, и это обстоятельство заставило Альреда удалиться из комнаты.
Тостиг страшно неистовствовал, когда выслушал весть Гюголайна, и перестал кипятиться только благодаря строгому приказу отца. Но старый граф долго не мог забыть, что Тостиг издевался над Гарольдом, что, вот мол, могущественному графу Гарольду придется прислуживать как простому слуге. С тяжелым сердцем вошел Годвин к королю Эдуарду и был принят им сухо.