Корни травы
Шрифт:
–Маас Бутти – ооу!
Откуда-то с холмов донесся ответ:
–Кто там?
–Айван, сэр!
–Что хочешь?
–Прошу у вас хлебный плод, сэр!
–Бери его, да.
Айвач мог взять хлебный плод с поля и без спроса, но он был внуком мисс Аманды, а не вором. Вернулся он с хлебным плодом и несколькими кокосами в руках. Мирриам украдкой за ним наблюдала, и слабая улыбка заиграла на ее губах.
–Что такое? – проговорил Айван, словно сам себе. – Кажется, кто-то перевернул мою еду. Кто же, интересно знать? Надеюсь, ее не отравили.
– Иди, мертвец, в буш, – сказала Мирриам, улыбаясь, хотя это было самым страшным проклятием, которое один селянин мог адресовать другому, желая ему смерти в одиночестве.
–Ах,
–Не исключено, – сказала она, продолжая стирать. – Но сначала мне нужно как следует подумать, действительно ли я хочу разделить трапезу с банго, который не ходит в школу и без перерыва слушает глупое радио.
–Держи себя в руках. Я знаю, если говорю, что голоден, и еда почти готова. Когда хлебный плод испечется, я в любом случае приступаю к еде.
Вскоре все стало совсем не так плохо, как могло показаться вначале. С тех пор как Айван перестал ходить в школу и купил себе радио, Мирриам отдалилась от него и явно осуждала. Ее охлаждение было, пожалуй, даже хуже, чем вечно неодобрительный голос мисс Аманды. Находясь между обеими, Айван чувствовал себя в последний год очень неуютно. Мирриам хотела продолжить учебу в Педагогическом училище и вернуться обратно в округу учительницей. Она и слышать не хотела о планах Айвана уехать в город и стать артистом, считая все это пустой мечтой, навеянной беспутным кафе мисс Иды. Сегодня, тем не менее, она с ним заговорила. Когда креветки стали красными, голуби – золотисто-коричневыми, а на хлебном плоде появилась черная корочка, он позвал ее. Мирриам полезла в свою сумку для одежды, достала оттуда хлеб и груши, подошла к костру и разделила с ним трапезу, положив себе еду на большой лист кокоямса, напоминающий тарелку.
–Бвай, еда выглядит здорово, а? – сказал Айван. – Я тоже искал груши, но у нас в саду они еще не созрели.
–Эти груши – с деревьев, что у табачных полей. Там они всегда раньше созревают.
–Да, – ответил Айван. – В твоем саду все рано созревает.
Мирриам быстро на него посмотрела и отвела взгляд. Айван наблюдал за грациозными движениями ее рук, когда она склонялась к огню и щурилась от дыма. В нем поднималась великая нежность. Он готов был провести рядом с ней всю жизнь, добывать ей еду, разделить с ней свою судьбу…
–Ладно, давай есть.
–Знаешь, я искал тебя, – отважился признаться он, уставившись в тарелку.
–Чо, ты должен врать, вот и врешь… Что, интересно, такой великий артист нашел во мне, бедной девчонке?
–Чо, Мирриам. Нет смысла опять начинать эти споры, ман.
–Ладно.
Ее тон стал мягче.
–Нет смысла вести их сейчас. Спасибо за обед, слышишь? – Она поднесла одну из жареных птиц ко рту как бы в знак приветствия. Ее сильные белые зубы впились в хрустящую грудку, и сочный жир потек по подбородку. – Ха, – улыбнулась она, вытирая подбородок. – Когда пшеница созревает – птицы с жирком.
–Верно, – ответил Айван. – Но, как я вижу, не только птицы. – Он медленно поднял глаза на ее грудь.
–Все зреет, так ведь?
–Айван, ты слишком груб.
–Груб ребенок, я не груб, я рриган.
Мирриам состроила комическую гримаску, преисполненную благоговейного трепета.
–Это мне уже известно.
–Ты слышишь меня? Придет день, и ты еще узнаешь.
–Неужели? Но что-то этот день никак не идет. И, скорее всего, никогда не придет.
–Ты так считаешь? – спросил Айван мягким тоном, но Мирриам сосредоточилась на своей еде.
На песке в тени деревьев было прохладно. Морской бриз, свежий и соленый, ласкал их лица и пускал рябь по поверхности изумрудной реки создавая беспокойные водовороты, которые блестели на солнце тут и там и порой выкатывались на берег с легкой белопенной волной. Они лежали,
–Как приятно, Айван!
–Да, хорошо.
–Ты видишь, как сейчас…
–Что?
–Как сейчас вес спокойно и мирно… река, и солнце, и склоны…
–Ну и что?
–Понимаешь… – она старалась подобрать правильные слова. – Ты знаешь моего кузена Рафаэля?
–Черного Рафаэля, которого люди зовут Король Реки?
– Того самого, по прозвищу Король Реки. Чудак-человек. Некоторые смеются над ним, говорят – дурак-дураком, но я так не считаю. Он целые дни проводит на реке и говорит, что все, что ему нужно, там есть. Однажды он сказал мне: "Мирриам, девочка, пусть люди говорят – что говорят. Я знаю, что когда солнце ясное, и бриз прохладный, и горы становятся пурпурными, и небо голубое, и речные воды тяжелые, холодные и зеленые, и я ухожу на семь миль вверх по течению, где доки эти? Нет, слушай, девочка, я курю длинный сочный сплифф, да, одну закрутку моей собственной сочной, высокогорной готшит-ганджа, понимаешь? И голова моя сразу становится чистой-чистой, и видение расширяется, знаешь; и дух любви и братства переполняет мне голову. И я встаю на свой плот и плыву к морю, семь миль вниз. Чо! Я один – Бог и река. Спаси Господи! Только ветер дует в лицо, и солнце светит в грудь, и по обеим сторонам – горы, и вдруг лицо скалы как глянет на тебя, так? А под ногами только бамбук трещит, и ходит, и брыкается как мул от силы реки? Я скажу – вот так время настает, когда я один спускаюсь вниз, я один и река? Человек может слышать голос Бога, понимаешь? Да, и лицо его может узреть. Да, говорят мы бедные, черные, невежественные – и это даже правда иногда – но в то время, когда есть только я, и плот, и река, и горы, никого нет в мире, кто дальше, чем я. Никого нет, я тебе скажу.
Мирриам замолчала и выжидательно посмотрела на Айвана. Глаза ее горели.
– И он говорил все это? – пробормотал Айван. – Я не уверен, что он вообще умеет говорить.
Его обуяла ревность, что этот человек произвел на Мирриам такое сильное впечатление. Он видел Рафаэля, громадного иссиня-черного парня с привычками отшельника, массивного телосложения, с могучими руками и плечами. У него не было ничего, кроме нескольких речных плотов и рыболовных сетей, он не искал дружбы с людьми и, не считая вежливых приветствий, когда это было совершенно необходимо, ни с кем не заговаривал. Ходили слухи, что где-то высоко в горах он выращивает особенно крепкие сорта ганджи и курит их, что и приводит его к таким странным поступкам. Еще он был известен тем, что мог провести вверх по реке – никто больше этого не мог – груженый плот. И время от времени делал это, словно в соревновании с кем-то, не покидая середину реки, где течение было особенно стремительным, и его тонкий бамбуковый шест и гигантские плечи спорили с силой течения, причем выглядело это самой беспечностью.
–Так он правда умеет разговаривать? – по вторил Айван.
– Не только умеет, но и говорит умнее, чем ты и все те, кто называет его дураком, – горячо воскликнула Мирриам. – Я чувствую, что в один из таких дней, как сегодня, я пойму то, что видит Рафаэль.
Хотя Айван ни за что бы в этом не признался, он подумал точно так же. На лицо Мирриам падала тень, но ее скулы поблескивали мягким бархатом, и золотистые глаза марунов сверкали глубоким внутренним огнем. С одной стороны к ней притекала река, с другой – свешивали свою буйную зелень береговые растения. Она казалась расслабленной и умиротворенной, безразличной к присутствию Айвана и растущему напряжению его взгляда. Медленно, почти непроизвольно, он подвинулся к ней ближе, не в силах оторвать глаз от ее лица. Казалось, она засыпает, убаюканная нежным бризом, ровным полуденным жужжанием насекомых и отдаленным рокотом моря.