Корни неба
Шрифт:
Но сейчас, сидя верхом, глядя вокруг воспаленными глазами, повязав голову от солнца носовым платком с четырьмя узелками по углам, он чувствовал себя довольно скверно и удивлялся, чего ради ему взбрело в голову тащиться по пустынным местам за этим человеком вне закона, рискуя сесть в тюрьму или сдохнуть, - к тому же у него почти не осталось пленки. Форсайт стоял на другом краю отмели, держа лошадь под уздцы, и явно избегал церемонии прощания. Он сделал все, чтобы уговорить Минну не следовать за Морелем.
– Вам не одолеть такого перехода...
– Однажды я его уже проделала.
– В других условиях. Лошади едва держатся на ногах... Даже если вы доберетесь до Чада, вас арестуют. Мужчина один еще кое-как выкрутится, а женщина...
– Вам не мешало бы знать, что может вынести женщина, майор Форсайт. Я могла бы кое-что
– И все же подумайте хорошенько. Мы хотели устроить демонстрацию, выразить на свой лад отвращение, которое многие испытывают и выражают... Нам это удалось сверх всякой меры. Весь мир на нас смотрит. Сейчас время продолжать борьбу другими средствами, используя сочувствие, которым мы окружены. Нельзя этим бросаться. Морель - другое дело: даже если его арестуют, суд над ним вызовет громадный отклик и только подогреет всеобщее сочувствие. Его наверняка с триумфом оправдают. Но пока он рискует жизнью, и вы тоже... Это безумие...
– С чего вы вдруг стали таким рассудительным, майор Форсайт? Узнали, что наконец можете вернуться домой, что даже стали там чем-то вроде героя, и, кто знает, не присвоит ли американская армия имя Форсайта новому выпуску Вест-Пойнта?
Он не сумел удержаться от смеха:
– Ну, этот день будет великим праздником для слонов... Однако вы подозрительно хорошо осведомлены о наших военных порядках.
– Я спала со многими американскими офицерами...
– Если не хотите ехать со мной, поезжайте с Пером Квистом в Данию. Она покачала головой:
– Мне надо остаться с ним.
– Вы должны понять, что сейчас появились другие средства ему помочь, более действенные и даже более неотложные. Мы как раз это и попытаемся сделать. Не думаете же вы, что мы собираемся бросить Мореля на произвол судьбы?
– А мне все равно, что вы будете делать. Я хочу быть там, где он, и все.
– Зачем?
Она улыбнулась:
– А вам не кажется, майор Форсайт, что с ним надо быть кому-нибудь из Берлина?
Она повернулась спиной и пошла по песку той походкой, которую мужские брюки делали одновременно неуклюжей и еще более женственной. Форсайт проводил ее взглядом и легкой цинической усмешкой. Он был уверен, что встретится с ней снова. Надо только подождать. Когда-нибудь и ему посчастливится; общие воспоминания, не говоря уже обо всем прочем, их свяжут, приведут ее к нему. Разве что Морель наконец откажется от своего схимничества и, выйдя из тюрьмы, женится на Минне; тогда они обзаведутся детьми, поселятся в каком-нибудь африканском городе и откроют магазинчик по торговле слоновой костью для туристов. "Можете увидеть самого Мореля, это, знаете ли, местная достопримечательность, в свое время он даже прославился, его называли "человеком, который защищает слонов..." А сейчас торгует сувенирами из слоновой кости. Ну да чего вы хотите, жить-то ведь надо, все всегда этим кончают. Он охотно дает себя снимать, особенно когда у него что-нибудь купишь".
Форсайт поднял руку и помахал на прощание. Минна помахала в ответ. Потом он дождался датчанина, и вдвоем они погнали лошадей по тропе в Гфат. Им надо было пересечь болото; над тем при их приближении птицы взлетали; в сумерках белели крылья марабу, лебедей и аистов, тоже как будто поднятые в прощальном жесте. Пер Квист натянул на лоб шляпу и ни разу не обернулся, чтобы поглядеть на тех пятерых, чьи силуэты еще виднелись на фоне неба. Он, несмотря ни на что, уже винил себя в вероломстве, хотя и понимал, что лучшим способом помочь французу было не оставаться с ним в Африке, а, воспользовавшись общим сочувствием, добиться наконец конкретных мер для охраны природы; а если Мореля арестуют и будут судить, что почти неизбежно, то следует находиться там, где можно бить в набат и добиваться освобождения товарища. И все же Пер Квист был удручен, а чтобы успокоить совесть и забыть об усталости, стал громко излагать планы будущей борьбы.
– Надо снова организовывать комитеты, рассылать воззвания, собирать подписи. Жаль, что старый шведский король Густав умер. Это был друг, он бы нам помог... И пастор Кай Мунк... немцы его расстреляли. Большой был писатель... И Бернадотт, и Аксель Мунт... Когда живешь чересчур долго, в конце концов не остается даже знакомых...
Форсайт молчал. Трудно строить планы на будущее, когда оно осталось позади.
XXXIX
Первые несколько часов Филдс думал, что больше ни минуты не выдержит боли в боках, которую ему причиняла
– Ну как, фотограф, выдержишь до конца?
– Запросто, - огрызнулся Филдс.
– А вы как думаете? Недаром я побывал в Ливии, в Анцио, на пляжах Нормандии и Коррегидора и получил звание кавалера Почетного Легиона за освобождение Парижа, если вам это что-нибудь говорит.
– Ладно, ладно. И ты совался везде и всюду только для того, чтобы щелкать аппаратом?
– Только.
– А на все остальное плюешь?
– Плюю.
– Пускай хоть все подохнут?
– Конечно.
Глаза Мореля смеялись. Выгоревшая на солнце фетровая шляпа, лотарингский крестик и шейный платок защитного цвета, запорошенный красной пылью, придавали ему чуть-чуть военный вид; он слегка смахивал на какого-то спаги, весело поглядывая на Филдса своими карими глазами. Тот злобно подумал: "Морда-то у тебя типично французская, особенно эти губы и ироническая усмешка, даже когда ты молчишь и только добродушно щуришься".
А потертый портфель, набитый петициями, манифестами, прокламациями, воззваниями, которые он повсюду таскает с собой, привязав к седлу? Морель был настолько не похож на того, каким его расписывали газеты, что Эйб Филдс считал своим священным долгом привезти хотя бы хорошие фотографии француза и показать их публике; фотографии без текста, без подписи, без комментариев, - Морель такой, какой есть, то бишь абсолютно уравновешенный, уверенный в себе, лишенный и тени ненависти или мстительной злобы, насмехающийся над вами с самой серьезной миной и делающий свое дело маленькое, ограниченное, земное, дело защиты слонов, африканской фауны, иными словами, какое нужно, не больше и не меньше, дело, которое давно полагалось делать. Филдс не утерпел и сделал с него еще один снимок, хотя следовало всерьез позаботиться об экономии пленки, если они еще долго пробудут вместе.
– Фотограф...
– Да.
– У тебя довольно решительный вид. Признайся, тыт часом, не тосковал по слонам?
– Плевать я хотел на ваших слонов. У меня своя работа.
– Не злись... Злиться не надо! Вот я разве злюсь?
– Нет, нет, еще бы! Весь мир знает, что вы никогда не злитесь.
– Говоришь, будто участвовал в освобождении Парижа?
– Да.
– Я туда не успел. Помешали. Красиво было?
– Я покажу вам снимки.
– Ты говорил, что начинал во время Испанской войны?
– Да.
– Я тоже. Мы случайно там с тобой не встречались?
– Возможно.
– Там были прекрасные слоны. Она-то ведь и славится своими слонами, Испания.
– Да.
– А в России ты был?
– Еще нет.
– Да ну, как же это?
– Визы не было.
– Дадут. Как только у них появятся слоны, которых надо снимать, ты получишь свою визу. Карету за тобой пошлют. Строить новый мир, когда слоны путаются в ногах, говорят, невозможно. Кажется, что они - только помеха, пережиток, анахронизм. Это не я так думаю, но другие. Вот почему так важно то, что мы делаем, ты и я...