Коридор
Шрифт:
– Угомонись, мамаша, – посоветовал Вовка, выключая свет.
– Ром, – уже полусонным голосом позвала Татьяна Ивановна. – Ты ночью-то не обмочишься? А то смотри, селедочки кусочек скушай для прочности. Поролон-то потом не… куда его? У меня племянник на той неделе пьяный ночевал – потом неделю сушила-сушила, не высушила.
– Да я трезвый, – пробормотал Ромка.
– Ну, ты, мать, даешь! – заржал Вовка.
– Сплю, – сказала Татьяна Ивановна.
– Липу-то береги, Липа – золото, – сказал дядя Володя на Курском вокзале. Ромка нес чемоданы, набитые отданной дедовой одеждой. –
Слова дяди Володи «на мороженое» почему-то напомнили Ромке, что он второгодник, Юля на Кавказе, а мать завтра улетит на Сахалин. И Липа совсем старая. Тоже может умереть, как дед. Ромке вдруг стало так жалко себя, что он заплакал. Прямо в метро. Хорошо еще – под черными очками не видно.
– Ну, сынок, что будем делать? – спросил Лева, ког. да Ромка приплелся домой.
Матери дома не было, побежала по магазинам.
– Знаешь, Лева, – вступила в разговор Липа, – я считаю, ты как отец должен заняться ребенком. Ты должен…
– Олимпиада Михайловна, телефон, – сказал Лева.
– Чего же он так тихо звонит? – Липа бросилась в переднюю. – Але?.. Здравствуйте, Софья Лазаревна, до– рогая. Да как, все по-старому, потихонечку… Вот Жоржика похоронили…
Лева деликатно прикрыл дверь, чтобы не мешать Липе разговаривать.
– Ну, что же мы с тобой будем делать, сынок?
– Не знаю, пап.
– В вечернюю школу?
Ромка вздохнул: – Там три года: девятый, десятый и одиннадцатый… Не хочу.
– А в техникум? Ромка сморщился:
– Один год бы – еще можно, чтоб аттестат получить. А может, еще какие школы есть – быстрые? Ты ж теперь в Моссовете…
– Моссовету больше делать нечего, второгодниками заниматься!., Экстернат номер один помещался возле метро «Автозаводской». Днем здесь была обычная школа, вечером – экстернат.
Ромка приехал вместе с отцом.
– Паспорт, военный билет, – буркнула девушка, ответственная за прием, не глядя протягивая руку к вошедшим.
– Вы понимаете… – начал Лева. Девушка утомленно подняла глаза:
– Условия приема висят на двери. С той стороны.
На двери говорилось, что в экстернат зачисляются лица мужского и женского пола не моложе девятнадцати лет, имеющие свидетельство об окончании восьми классов, мужчины – после службы в рядах Советской Армии.
Ромка понурил голову. А Лева наоборот – завелся… …Вяло тянулось лето. Ромка был не у дел. Вовка жил в деревне, приезжал редко, рассказывал, как один гоняет всех деревенских. Давал щупать сломанное хрустящее ребро и задирал губы, хвастаясь боевой потерей зубов. И опять скрывался в деревню.
Ромка два раза звонил Юле. Юля позевывала в трубку, выслушивая, как он ездил за ней на Кавказ, но обгорел, лежал, его мазали протухшими огурцами и простоквашей. Она вяло что-то отвечала и сворачивала разг Но так как Ромка все равно лез с любовью, она разрешила ему получить для нее в школе учебники для десятого класса, сама она уезжает на днях в молодежный лагерь.
Лева приходил поздно. Жил он теперь, после примирения с Люсей, в Басманном под Липиным присмотром, та с удовольствием следила за его нравственностью. А Лева с каждым днем все больше
– Та-а-ак, Вьетнам?.. Вьетнам у нас будет здесь… А где же тогда Аргентина?..
К телефону Лева самостоятельно не подходил (по всей видимости, это было особо оговорено условиями примирения). Подходила Липа. Сухо на всякий случай говорила: «Але. Вас слушают» – и дальше – по ситуации. Часто после «Але. Вас слушают» вешала трубку. Тогда Лева мрачнел и уходил переживать в маленькую комнату. Это звонила женщина, на которой Лева обещал и хотел жениться до смерти деда.
Когда Липа видела, что Лева сатанеет в Басманном, она звала соседа Ефима Зиновьевича. «У вас могут быть общие интересы», – говорила при этом Липа.
Ефим Зиновьевич работал переплетчиком, а его жена Вера Марковна стучала дома на машинке.
Чтобы справиться с тяжелой жнью, Ефим Зиновьевич спекулировал экспортными записными книжечками на молнии с металлическим карандашиком внутри. В данном случае Липа эту спекуляцию прощала, сочувствуя многолетней болезни Нины. Для поддержки соседей она и сама иногда делала подарки родным этими книжечками.
Лева играл с Ефимом Зиновьевичем в шахматы, Липа читала газету. Иногда в дверь скреблась Нина, седая, старенькая.
Ефим Зиновьевич шел открывать ей дверь, а Лева шипел и махал руками, чтобы Липа не пускала ее в квартиру.
Липа оставляла недовольного Леву в комнате, поплотнее закрывала дверь, выходила в переднюю, беседовала с Ниной, давала ей какой-нибудь гостинчик. Потом шахматы продолжались.
В девять-десять часов вечера Ефим Зиновьевич загонял Нину коридора в свою квартиру, закрывал обе двери, вторая была дополнительная, окованная кровельным железом, Лева шел читать в маленькую комнату. Через полчаса Липа заходила туда, убирала газету, лежавшую на недовольном лице спящего бывшего зятя, и тушила свет.
Утром за Левой заезжала черная «Волга». Персональная, хотя и не совсем: «Волга» была на троих с Левиным начальником и первым его заместителем. Лева был третий. Липа напоминала Леве проверить, все ли на месте – очки, ключи, документы, и провожала его. И каждое утро находила что-нибудь забытое впопыхах и громко кричала об этом с балкона Леве, садящемуся в черную персональную машину, а бабки, с утра забившие свои места у подъезда, одобрительно кивали головами.
Ромка бездельничал. Узнав, что в «Повторке» идет фильм Марлена Хуциева «Мне двадцать лет», который снимался под названием «Застава Ильича», он понесся в «Повторку». Действительно – тот самый фильм. Ромка даже вспомнил толпу демонстрантов, узнал женщину, у которой режиссер отобрал шар, чтобы подарить Серене Круглову. Но Серени на велосипеде в фильме не было. Наверное, вырезали.