Кордон

Данилов Николай Илларионович

И тут отец Иннокентий с увлечением рассказал о дивном полуострове с «землей трясучей и горами огненными», об уникальной Авачинской губе, которая по божьей воле создана, чтоб в ней от бурь и ураганов суда спасались. Он настоятельно посоветовал Муравьеву побывать в Камчатке и подивиться краем чудным.

— А чтоб порт куда-то перенести, много времени потребуется, — с сожалением сказал архиепископ. — Сколько мы с Василием Степановичем бумаг разных в Якутск и Санкт-Петербург писали, чтоб факторию Российско-американской компании перевели из Охотска в Аян! Очень долго нашему гласу не внимали. Однако просьбы и молитвы дошли до всевышнего, он вразумил неразумных: фактория РАК ноне, как знаешь, в Аяне. А зачем, спросишь, было суету с переноской затевать?

Волокитное, мол, сие дело. Верно, но для России выгодное. Василий Степанович большое строительство в Аяне развернул. По сухопутью через Семиречье дорогу из Иркутска и Якутска к фактории ближе и благо удобнее. Все затраты окупятся сторицей, и польза в таком деле наглядная.

— А кто он, этот Василий Степанович? — поинтересовался Муравьев.

Иннокентий удивленно вскинул лохматые брови. Весь его вид говорил, что нельзя военному губернатору Восточной Сибири не знать такого человека.

— Я о господине Завойко глаголю, — пояснил архиепископ и по любопытному взгляду собеседника понял, что рассказ следует продолжить. — Василий Степанович — дивной судьбы человек. Долго странствовал, многое повидал. Сам он из малороссиян. Мелкопоместный дворянин. Отроком ушел в военные моряки. С тех пор верой и правдой служит Российском флоту. Отменного человек повиновения. Бывал в двух кругосветных путешествиях. Будучи еще мичманом, участвовал в Наварин-ском сражении. Сейчас он капитан 2 ранга, заведует, как

юз

я глаголил, Аянской факторией. Человек умный и дюже беспокойный в делах. Чадолюбив. Обременен большой семьей — восемь детей. Жена его — Юлия Георговна — образованнейшая женщина, весьма обаятельная. Премилое семейство!

— Благодарю за заочное знакомство. — Муравьев пообещал отцу Иннокентию обязательно побывать на побережье и встретиться с Завойко. На особую заметку военный губернатор взял сообщение архиепископа о том, что у северо-восточных берегов России безнаказанно бесчинствуют иностранцы. Его возмутило поведение чужеземцев, которые в наших заливах и бухтах безбоязненно бьют морского зверя, охотятся за китами, уничтожают их детенышей.

С удовлетворением отметил Муравьев, что безопасность и оборона восточных берегов России святого отца волнуют больше, чем иркутского и якутского губернаторов.

Отец Иннокентий подарил Николаю Николаевичу несколько изрядно затасканных книжек с описанием жизни и быта народов Восточной Сибири, но предупредил, чтобы он отнесся к повествованию не с полным доверием.

— Вот полюбопытствуй, что пишет господин Генден-штром в своих «Отрывках о Сибири». — Архиепископ открыл нужную страницу и зачитал — «Якутская область — одна из тех немногих стран, где просвящение или расширение понятий человеческих более вредно, чем полезно. Житель сей пустыни, сравнивая себя с другими мирожителями, понял бы свое бедственное состояние и не нашел бы средств к его улучшению». Каково? — Отец Иннокентий звучно закрыл книжку и передал ее Муравьеву. — По Генденштрому получается, что просвещение отсталому народу не приносит пользу. Он — за темноту и невежество. Чудовищно! Мысль зело ошибочная и пагубная…

— Любопытно, — отозвался Муравьев. — Почитаю.

— Или вот, — отец Иннокентий раскрыл другую книжку. — Сей автор подметил страсть местных чиновников к ябедничеству, недоверию друг другу.

— А как, Иван Евсеевич, вы находите, автор не прав?

Архиепископ вздохнул.

— Прискорбно, но толика правды есть, — ответил он. — По воле божьей Сибирь не знает крепостного права, однако она вдоволь вкусила чиновничьей неурядицы. Из чи-

новников бывают люди дюже завистливые, непристойные, бездарные и корыстные. Они, не страшась греха, умеют возвеличивать себя, ябедничать и возводить напраслину на других, дабы путем таким занять на службе их приличные места. Скверно сие созерцать. А ведь оные носят крест христовый, мило с вами глаголят и обаятельно улыбаются…

— Да, — в раздумье произнес Николай Николаевич. — Зависть, лицемерие и корысть — черты отвратные.

В доверительной

беседе архиепископ осторожно предостерег военного губернатора от излишней откровенности, от окружения людей «с мыслями и чувствами низменными».

— Типун мне на язык, но и на тебя будут ябедничать, — с уверенностью сказал отец Иннокентий. — От наветов устных и писем подметных начнут мучить тебя ночами думы тяжкие и сомненья томительные. А кто себя так непристойно ведет, не узнаешь безмерно долго.

— Беспричинно, полагаю, жаловаться не будут, — отозвался Муравьев.

— Будут, — повторил отец Иннокентий. Он знал местных чиновников лучше военного губернатора. — И, ради Господа, не обольщайся угодными людьми. В оные времена Христа предали. Иуды расплодились шибко пространно. Есть они и в Иркутске, и в Якутске…

— Грязь к чистому телу не прилипнет, — с улыбкой ответил Муравьев.

— А пятно остаться может…

Собеседники тепло распрощались, выражая надежду, что им еще не однажды придется встретиться и, о чем не договорили, договорят. Отец Иннокентий отправился к пастве в Якутск, Муравьев с головой окунулся в свои дела.

Чтобы лучше знать положение на местах, генерал-губернатор почти все лето сорок восьмого провел в поездках. Путешествуя по Забайкалью, он заезжал во многие селения, побывал в военных гарнизонах, казацких пикетах и ощутимо дал почувствовать подчиненным, что в Восточной Сибири есть новый хозяин, беспокойный и строгий, который не терпит ни лести, ни гнуси, а оценивает людей по пользе их деяний. И понесся вслед за Муравьевым ропот: «Новая метла хлестко метет».

Николай Николаевич первым из сибирских губернаторов решил совершить длительное путешествие к тихоокеанским берегам через Якутию, побывать в Охотске —

главном порту Дальнего Востока, посмотреть Камчатку, а на обратном пути заглянуть в Аян. Прежде чем снарядиться в дальний йояж, Муравьев досконально, по квадратам, изучил карту Восточной Сибири. Путь губернатору предстоял длиннющий: Иркутск — Якутск — Охотск — Петропавлоск-Камчатский — Аян — Якутск — Иркутск. Он провел по карте ломаную линию, соединяя селения, и получилось изображение в виде деформированного ковша. Если бы можно было двигаться напрямую, то от Ангары, на берегу которой приютился Иркутск, до Охотского моря ни много ни мало две с половиной тысячи верст. Но предстоит окружной заезд в Якутск, а стало быть, накидывай еще верст шестьсот — семьсот. Даже по ровной дороге на хороших лошадях преодоление расстояний заняло бы не менее полутора месяца. Но путь предполагался не только по суше. К Якутску сподручнее подплыть на судах по Лене. А до этой реки и после обязательно встретятся озера, болота, горы, овраги, непролазные лесные заросли. Значит, по времени набрасывай еще не меньше месяца. И, как ни прикидывай, не уложиться путникам в долгой дороге за короткое сибирское лето. Стало быть, прихватывай весну; выедешь позже, непременно застанет в пути осень. И то и другое время года в Сибири неудобно для путешествия — холодные ветры, дожди, грязь, снег, морозы. А там, ближе к океану, лето совсем маленькое. Может для красного словца, но отец Иннокентий, отлично знающий Сибирь, помнится Муравьеву, сказал так: «Кончится на побережье поздняя весна, и начнется ранняя осень…» Проделаешь путь в один конец, и застанет зима, снежная, вьюжная, морозная…

Незадолго до отбытия губернаторского каравана в длительное путешествие прибыла в Иркутск подруга Муравьевой известная французская виолончелистка Элиз Христиани. Она привезла губернатору из Петербурга письмо капитан-лейтенанта Невельского, отправленное из Рио-де-Жанейро. Геннадий Иванович сообщал:

«По сдачи груза в Петропавловском порту, я решился, во всяком случае, получу или не получу высочайшее повеление, отправиться прямо к описи западного берега Сахалина и амурского лимана, о чем долгом моим считаю предварить Вас, в надежде, что Вы не оставите меня своим содействием: ибо, если я не получу на произведение этой описи высочайшего одобрения, то подвергнусь тяжкой ответственности».