Кордон
Шрифт:
– Побудь рядом. Подскажешь, если вдруг что.
Ландфебель кивнул и встал за спиной. Анджей поднял голову, сурово посмотрел на замершую толпу:
– Значит так, – рыкнул, подпустив басу в голос, для устрашения, – по одному подходим ко мне. Тихо. Тихо, я кому сказал! Подходим и рассказываем, что здесь произошло. Кто будет заикаться – пристрелю на месте.
Для убедительности, Анджей снял с пояса кобуру, положил рядом, расстегнув крышку.
– Первый пошел.
Водичка
…Давно то было, еще при царе Паньдусе, а то и пораньше.
Только я из Гданська перевелся, короче говоря. Ну как «перевелся» – под зад коленом, в аусвайс печать с волчьей головой. И перевели головой вперед из двери. Нет, об ступеньку не грохнулся – повезло. За что так с прославленным героем, воспетым в тысяче рапортов? Не надо было делать кое—чего. Чего именно? Не скажу. Кто много знает, тот по ночам не спит, все нож в печенке представляет. Бритву? Бритвой по горлу тоже хорошо. Не имею, так сказать, возражаниев супротив.
Ладно, что уж тут. Давнее дело, скрывать нечего. Курву-полюбовницу нашего полковника, что по порту работал, по копытцу верблюжьему погладил. Случайно вышло, ага. Копытце что такое? Ну ты, рядовой, и… Даже слов нету цензурных! У прапорщика спроси. Он столичный, про выдумки всякие слышал.
Как со службы поперли, сперва заквасил нешуточно. Денег—то выдали напоследок. Два оклада, да за отпуска невыгулянные. Как последние злотые пропил, на бритву поглядел, на отражение свое мрачнорожее – как зеркало от такого пакостного зрелища не треснуло, ума не приложу.
Рожу побрил да в бригаду пошел. Штаб—то, на одной улице с четырьмя кабаками – мимо не пройдешь. Нужен, говорю, боец вам многих достоинств? Могу копать, могу не копать. Могу прикладом, могу штыком. Могу дверью яйцы щемить. И вообще в дознании специалист профиля широкого аки антресоль. На бутылку? Про то не спрашивали, но тоже смог бы, если б надобность служебная возникла. Расскажешь потом, что и как. Знание лишним не бывает!
Оказалось, нужен на Кордоне такой личность разносторонний. Бумагу подписал, одну, вторую, третью… Рука заболела, столько всего подписал! Аусвайс с печатью поганой забрали, велели всем говорить, что на вудку сменял. Новый выдали. Чистый. Еще формы три комплекта, винтарь да револьвер. Ну и подъемные, да на дорогу.
Пока до баталиона добрался, двух дураков из поезда выкинул. Как выкинул? Натурально, из вагона, в окошко. Они—то, сволочи, пили, а я нет – на службу ехал. Ага, от зависти. Даже пограничники, лучшие из людей, чувству этому подвержены. Вон, даже прапорщик кивает. Хотя уж кого—кого, а его в таком даже заподозрить не мог я никогда!
Про ежика обещал? Значит, про него и расскажу. Сейчас-то стесняться нечего. Поздно…
Это уже чуть позже было. Где—то через год—полтора как на службу попал. Тоже на линейной заставе, Северного Направления. Леса, леса, леса… Из наших я там не один служил. То ли Франта, то ли Гюнтер отметились, не дадут соврать.
Ну и вот, сидим мы как—то в засаде. Скучаем, контрабандьеров ждем. Да, пан рядовой, контрабандьер это такая сука, что он везде есть. Сутки сидим, вторые сидим. Все сиделки отсидели и жданки прождали.
И
Ландфебель Кубик по лбу вдруг себя грохает. Идея, говорит, есть. И очень так нехорошо на Мосю косится. Это рядовой с нами был, первого года службы. Такой же дурак как и вы, пан Бужак. Ну может еще дурнее. Ага, физкультурой не занимался, даже на то мозги не хватало.
Мося недоброе чует, начинает озираться, чтоб в кусты сдернуть. Но хорошие там кусты, терновые. Сдернуть и пол—жопы на колючках не оставить – эльфом—колдуном надо быть!
Колдунов не бывает, вот Мося и застрял. Повис на колючках и вопит: «Ратуйте, люди добрыя! Гвалт происходит и насилие над личностью!». Говорю же – дурак. Он еще сок свекольный у повара выпрашивал, а от вудки рыло воротил.
Посмотрели мы на Мосю, улыбнулись ласково. Нет, господин прапорщик! Вы, будто крокодил породы гавиал скалитесь! А мы по—доброму, по—семейному!
Тут Кубик и говорит, что слышал, мол, такую байку, что ежики голой жопы боятся. Все проверить хотел, да не выпадало. А тут все условия: и ежик, и Мося. И офицеров нет, дабы вмешаться и все веселье испоганить. Вы, пан Анджей, гавиала—то не изображайте, Царем Небесным прошу! Вы офицер правильный, и службу знаете, и граничару в рыло сунуть не брезгаете. Бомба, опять же, в запасе есть. Что весьма неординарно.
Сдернули с куста Мосю, сдернули с Моси портки… За руки—ноги ухватили, и над ежиком бедным подняли.
Ежик—бедняга, глазенками луп—луп – срака пограничная над ним нависла. Угрожающе и солидно. Ежик—то, про свекольный сок не знал, всерьез принял…
Тут у Моси дно сорвало, и на ежика выхлестнуло тугою струей. Тот с перепугу как заверещал, да тикать! И дорожка за ним. Нет, не следовая. Но тоже четкая, хоть в учебник врисовывай.
Боится еж голой задницы, научно доказанный факт!
Глава 3
Анджей бежал, чувствуя, как захлебываются, рвутся наружу легкие. Дождь градом молотил по спине, ветки хлестали по лицу – и смрадное, зловонное дыхание нечисти становилось все ближе. Верблюд, косматый, вонючий, огромный, выше кромки леса, медленно, но верно настигал прапорщика. Вопил дико и нечленораздельно, поддевал мешающие ему деревья гигантскими, лосю—патриарху впору, рогами.
Подолянский попытался наподдать, но бежать быстрее не получалось. Мокрая земля разъезжалась под ногами, корни хватали за сапоги. А верблюд—исполин был всё ближе и ближе. Клацал над ухом жуткими клычищами, косился дымящимся зеленым глазом.
Прапорщик закричал от боли – спину обожгло диким, невыразимым холодом. Клацанье верблюжьих клыков перешло в гнилой хруст дробящихся костей. Анджей упал, закричал сильнее – и раскаленный песок змеей скользнул в распахнутый рот…
– От же курва мать… – просипел Подолянский, чувствуя, как трудно слова продираются сквозь пересохшую глотку. В голове похоронно гудел набат. Прапорщик попытался встать. Тут же замутило, и Анджей рухнул обратно на койку.