Корабли Санди

Мухина-Петринская Валентина Михайловна

— Мы еще будем учиться ходить! — успокаивающе сказала Екатерина Давыдовна, сама близкая к слезам. — А теперь надо завязать глаза!

Ата, все сильнее дрожа, послушно обернулась к ней.

— Можно, я только подойду к окну и взгляну?.. Один раз. Там море?

Екатерина Давыдовна сама подвела Ату к окну. Дождь усилился. Море скрыл туман.

— Я не вижу моря, — без грусти, примиренно сказала Ата. — Но я достаточно много вижу. Спасибо!

— Море сейчас не видно, потому что туман, — пояснила Екатерина Давыдовна. — Слышишь, ревет сирена? Туманный сигнал. А теперь тетя Вика завяжет тебе глаза. Виктория Александровна, закапайте ей атропин и раствор

альбуцид-натрия. Пращевидная повязка!

Когда сестра Дружникова увела девочку в перевязочную, Екатерина Давыдовна в изнеможении опустилась на стул. Ее окружили сотрудники. Начались восторженные поздравления.

Ата лежала на спине. Глаза были закрыты и завязаны. Им надо было еще отдыхать, крепнуть, набираться сил. Теперь они будут смотреть на мир.

Ата была настолько счастлива, что даже ослабела от счастья.

Теперь и она зрячая. Даже не слабовидящая, а зрячая. Ока уже видела так много! Доктора, которая вернула ей жизнь. Тетю Вику — так вот она какая на самом деле. Видела людей… Все-таки не такими она их представляла! Видела дерево в кадке, упершееся в потолок. (А ему тесно… Почему не выпустят его на волю?) И видела дождь!

В следующий раз она увидит Ермака! И солнце. И небе. И море. Как все хорошо! Как хорошо!..

Счастье убаюкало ее, и Ата уснула.

Тем временем врач беседовала с медицинской сестрой. Кабинет опустел. Их было только две женщины в белых халатах, чем-то похожих друг на друга, несмотря на видимое внешнее различие. Дождь за окном все шел. Мычала сирена тоскливо и угрожающе. Корабли в море слушали туманный сигнал.

— Операция удалась, а у меня болит сердце… — вздохнула Екатерина Давыдовна. — Столько еще опасностей ждет нас! Заживление проходит вяло. Общее состояние организма ослабленное. Могут быть и поздние осложнения: помутнение стекловидного тела, отслойка сетчатки, вплоть до обильного кровоизлияния из глаза. Даже после удачно проведенной операции и при гладком послеоперационном течении зрение в некоторых случаях… спустя значительное время вдруг начинает ухудшаться. При исследовании на зрачке вдруг обнаруживаешь тонкую серую сетку… Потом она превращается в плотную перепонку. Возникает вторичная катаракта. Никогда к этому не привыкну!! Никогда! Тогда снова операция, но уже с меньшими шансами на успех… При врожденной катаракте операцию надо делать как можно раньше. У Гагиной пропущены все сроки. Очень трудно будет научить ее пользоваться зрением. Да. Надо будет постоянно наблюдать за внутриглазным давлением. Может развиться глаукома. В таких случаях, как у нее, всегда есть предрасположение к глаукоме. Всякие волнения ей абсолютно противопоказаны! А девочка очень нервная, впечатлительная. Умненькая, развита не по летам, но комок нервов. Что делать?

— Я вам рассказывала, — тихо напомнила Виктория Александровна. — Ату бросила мать… травма на всю жизнь. Скажите, ей всегда будет грозить слепота?

— Боюсь, что да! Но, во всяком случае, если она не ослепнет лет до двадцати пяти, зрение укрепится. И тогда уже можно не так бояться. У нее совсем нет родных?

— Есть брат. Ему пятнадцать лет. Собственно, есть и отец, но… Ата категорически отказывается его признавать. В больнице даже передачи от него не принимала. Такой отец и не поможет.

— У нее страстная тяга к семье… Жажда иметь мать, — раздумчиво заметила Реттер.

Виктория Александровна жгуче покраснела, так что слезы выступили на глазах.

— Не любую мать… Ей хочется иметь матерью меня.

. — Да, я заметила

это. Я вернула ей зрение, но первою, кого она захотела увидеть, были вы. Она очень вас любит!

— Муж против… Но сегодня я еще раз поговорю с ним.

Вечером Санди был свидетелем бурного разговора родителей.

— Я не могу иначе, пойми, — сказала Виктория Александровна в заключение. — Я просила отца принять ее к себе. Он согласен. Тетя Ксеня тоже. Но я не могу доверить ее даже отцу.

— Ты ее так любишь?

— Да. Но это сложнее. Я потеряю к себе всякое уважение, если не откликнусь на ее призыв.

— Не понимаю одного, — с досадой заметил Андрей Николаевич, — почему мы должны воспитывать ребенка Стасика? Его же дочь?.. И он жив-здоров. Кстати, он поступил на работу библиотекарем. Почему бы ему не взять дочь к себе?

— Я никогда бы это не допустила, вплоть до суда!

— Почему?

— Потому что Ате противопоказано жить в такой обстановке. Ох, Андрей, Андрей. Как ты мог это сказать?

— Но Ермак живет, и парень хоть куда. Ты считаешь ее неустойчивой?

— Она устойчивее нашего Санди. Это на редкость волевая натура. Но ей нельзя волноваться! Катерина объявила это категорически. Ах, сколько можно это повторять! Отвезу ее к отцу, но… мне придется наполовину жить у отца. Ате нужна я!

Андрей Николаевич долго молчал, с досады не глядя на жену. Закуривал. Уходил в кухню. Потом сказал сухо:

— Поступай как хочешь.

— Андрей! Ты согласен?

На радостях Виктория стала целовать мужа, он отбивался. Вошел Санди, ему объявили новость. Так у Санди появилась сестра.

Глава десятая

«ВЫ МНЕ НЕ ОТЕЦ!»

В середине марта Ату выписали из больницы. Ее должна была привести Виктория, возвращаясь с дежурства. Андрей Николаевич, работавший эту неделю во вторую смену, и Санди взяли такси и поехали за ними. По пути остановились у цветочного магазина и купили для Аты цветы.

Виктория Александровна была приятно удивлена. Андрей Николаевич поцеловал благоприобретенную дочку в лоб, Санди— в щеку, и вручили ей цветы. Ата густо покраснела: первый раз в жизни ей подарили цветы. К тому же ее смущало, что она то и дело, не рассчитав, стукалась о всякие предметы. В машине по дороге домой она жаловалась, что слепой она была куда ловчее, а теперь вся в синяках.

— Не кидайся так порывисто, — напомнила ей, наверное в сотый раз, Виктория, — глазами надо научиться пользоваться. Чем старше, тем труднее. Но ничего, научишься.

Санди чувствовал себя как-то неловко. В глубине души он был огорчен и недоволен, может, и ревность его брала — опасение, что мама отнимает часть любви, которую до этого всю отдавала ему. Если бы это был Ермак, другое дело! Но Санди ни за что бы не признался никому в этих смутных чувствах, не делающих ему чести.

Андрей Николаевич был вежлив, предупредителен и чуточку насмешлив. Он сел рядом с шофером, а мама с детьми на заднем сиденье. Виктория почему-то очень волновалась, хотя старалась этого не показать.

Когда подъехали к дому и увидели у подъезда знакомую крошечную фигуру Ермака, все почему-то вздохнули с облегчением.

Ермак был серьезен и чуточку грустен. Он поцеловал сестру, вручил ей несколько штук бананов. Поднялись домой. Там было светло, свежо, чисто. Форточки открыты, дверь на балкон распахнута настежь.

— Раздевайся, дочка! — сказала Виктория и помогла Ате снять пальто и шапочку.

Ата, зажмурившись, вошла в столовую и только потом открыла глаза. Лицо ее сияло радостью.