Корабли Санди
Шрифт:
– Тебе надо учиться,- возразил Ефим Иванович.- Разве ты не любишь учиться?
– Конечно, люблю. Особенно математику. Но я бы хотела...- Она грустно умолкла.
– Что бы ты хотела, Ата?
– После уроков приходить домой... Вы не знаете, как тяжело находиться в школе день, и ночь! И всегда над тобой воспитатель, даже когда ты спишь. Кроме того, девчонки очень болтливы, и меня это утомляет. Почему они не хотят немного помолчать и подумать? Зачем меня отдали в интернат, а комнату забрали... У нас была хорошая комната, светлая, очень светлая, да и большая. Где же я буду жить после интерната? В общежитии?
– Но как же ты одна...- начал было Ефим Иванович и запнулся.
– О, я в с е умею делать! Правда, Ермак? И готовить, и убирать, и ходить на базар. Ведь бабушка долго болела, и я сама все делала. Да еще ухаживала за ней. Зачем мне их домоводство! Я все умею делать. Пусть лучше чаще пускают в мастерскую. Я стану хорошим токарем и поступлю на завод.
– Но тебе надо учиться!
– Я буду работать и учиться. Я ведь очень здоровая и сильная. Я вое успею. И... я хочу жить одна!
Инспектор долго смотрел на нее. Странное выражение и гнева, и растроганности прошло по его гладко выбритому лицу. Он неистово потер подбородок.
– Ладно, Ата, я подумаю, что можно для тебя сделать. А у тебя нет никаких родных? Нет? А где твои родители?
Лицо девочки искривилось от злобы.
– У меня нет родителей! Разве я знаю, где они... Бросить меня и удрать неизвестно куда... Бабушка говорила, что я такая же шальная, как моя мать. И...- Голос ее, звучавший пронзительно и резко, вдруг дрогнул, в нем зазвенели слезы давней обиды.- Бог шельму метит. Это она про то, что я... незрячая. Но отец-то - ее ненаглядный сынок - хорошо видит. Только ч т о он видит?
– Но он приезжал тебя повидать?
– Нет! Я даже не знаю, где он, где мама... Может, они давно умерли? Или у них другие дети? Что им до меня. А папа даже не посмел приехать сам. Прислал вместо себя приятеля. Бабушке было стыдно, что он бросил нас. Она не велела никому говорить. Я бы и сама не сказала. Что за отец, что не приходит десять лет. А приятель пришел ночью и ночью же ушел. Он оставил бабушке облигацию, которая выиграла много денег. Мы тогда оделись во все новое и стали хорошо питаться.
– Он присылал еще денег?
– Нет...
– На какие же средства вы жили?
– У бабушки была маленькая пенсия за мужа. Нам помогал Станислав Львович, отец Ермака. Раз в три месяца он приносил бабушке денег.
– Он добрый человек?
– Я его ненавижу!
– был безапелляционный ответ. "Похоже, что эта девочка ненавидит полсвета!"-подумал Санди.
Ермак сидел потупившись, ни на кого не глядя.
Видимо, Ефиму Ивановичу хотелось еще о многом расспросить Ату, но он взглянул на Ермака и переменил разговор:
– Гм! Значит, ты любишь математику... Ата не ответила.
– Слушай, Ата,- сказал Ермак,- тебя посмотрит одна хорошая докторша. Она делает операции на глазах и многим возвратила зрение. Сандина мама работает вместе с ней, и она тебя к ней отведет.
– Пусть посмотрит,- равнодушно отозвалась Ата,- наша докторша говорит: если оперировать, мало шансов на удачу. Один шанс на тысячу.
– Пусть хоть на миллион, а вдруг...- горячо возразил Ермак.
Все помолчали. Инспектор как-то озадаченно смотрел на слепую, на ее зеленое пальто, ободранные башмаки, будто недовольный собой.
– Давайте, ребята, знакомиться как следует. Меня зовут Ефим Иванович Бурлаков. Что? Говорил? Почему же вы не называете меня по имени? Кстати, Санди, я хорошо знаком с твоей родственницей Ксенией Гавриловной!
– Тетя Ксеня!
– воскликнул Санди.
– Да. Мы с ней были в одном партизанском отряде...
– Дедушка тоже партизан!
– сказал Санди.
– Да. И Александра Кирилловича знаю близко. Он был нашим командиром. А я... мне тогда было всего пятнадцать лет. Мы с тетей Ксеней часто ходили в разведку. Удачно. Тетка и деревенский парнишка ни в одном полицае не вызывали сомнений. Мы побирались. В худшем случае нам давали по затылку, чтоб катились прочь. Передавай тете Ксене привет от Ефимки. Скажи, что я скоро ее навещу. А сейчас... подождите-ка меня здесь.
Ефим Иванович пошел к киоску неподалеку, купил три самые большие шоколадки, вручил их ребятам и, коротко попрощавшись, ушел, все так же чем-то недовольный.
Ребятам он понравился.
– Я сразу понял, что он военный, хоть и одет в штатское,- заметил Ермак и добавил с уважением:-Бывший партизан!
Шоколадку он спрятал в карман. Санди понял для кого и, в свою очередь, сунул ему в руку гостинец. Ермак спокойно взял.
Все трое молчали. Санди смотрел на лиловатый морской горизонт, над которым медленно таял дымок парохода, на чистое глубокое небо, на проходивших мимо матросов и думал: "Какое это несчастье, страшное и непоправимое, неутешное,- не видеть". Он взглянул на Ату. Девочка успокоилась. На смуглом лице проступила умиротворенность. Она отдыхала душевно. Похоже, что все дни она пребывала в беспрестанном раздражении. А глаза у нее были красивые, хоть и незрячие: большие, зеленовато-голубые, как морская вода на глуби. Ресницы длинные и густые, а брови тонкие, темные. Она сдернула с головы косынку - солнце пригревало,- и слабый ветерок, дувший с моря, чуть-чуть шевелил на висках светло-каштановые волосы, блестящие и прямые, заплетенные сзади в две тугие косы.
Каждый чувствовал себя очень хорошо. Потом мальчики проводили слепую до интерната, уговорившись, что зайдут за ней в воскресенье с утра. Ермак просил Ату "не бунтовать" и не связываться с Анной Гордеевной. Ата обещала: "Если выдержу..." Прощаясь, она подставила Ермаку щеку для поцелуя. Ермак покраснел, сморщился - он стеснялся Санди,- но поцеловал ее тотчас, без задержки.
"Нет, это не из жалости,- подумал Санди.
– Ермак действительно ее самый близкий друг. Он всегда будет ей самым большим другом, и никому другому".
Санди не завидовал. С непривычным смирением он был благодарен Ермаку за те крохи дружбы, которые тот мог ему уделить.
Санди впервые понял, как у него самого много было в жизни, как щедро его одарила судьба, и ему даже стало неловко. Санди не знал, как живет его друг. И почему-то стало страшно узнавать. А вдруг что-нибудь очень плохое? Санди даже фильмов не любил тяжелых. Не мог читать Достоевского. А его "Неточку Незванову" хоть и дочитал, но так расстроился, что от тоски не знал, куда деться. "Оливер Твист" наводил на него ужас, и спасал только хороший конец. Почему Ермак никогда не рассказывает о своих родителях? Одно было ясно: плохо они заботились о своем сыне.