Корабль-призрак
Шрифт:
— Поживем — увидим! — произнес старший инквизитор. — Уведите ее!
Амина вновь оказалась в темнице. Тем временем патер Матео не единожды встретился с главным судьей. Хотя патер Матео, подчиняясь своему религиозному фанатизму, стал обвинителем Амины и привел в суд свидетелей, он все же чувствовал себя душевно подавленным. Длительное пребывание в доме Филиппа, доброе отношение Амины до того, когда он прокрался к ней в комнату, ставшие известными ему причины, по которым Амина не стала настоящей христианкой, ее смелость, мужество, красота и молодость — все это говорило в ее пользу.
— Дитя мое, дитя мое! — позвал патер, войдя в камеру с озабоченным и печальным лицом.
— Вы что, издеваетесь надо мной, называя меня «мое дитя»? — отвечала пленница. — Не вы ли сделали все для того, чтобы я оказалась здесь? Оставьте меня в покое!
— Да, я способствовал этому, но я хочу и вызволить тебя отсюда, если ты не будешь мешать мне, Амина.
— Чему я могу помешать? Я готова следовать за вами.
— Все не так просто, Амина! Сначала надо многое обсудить. Из такой темницы, как эта, так просто не выпускают!
— Так говорите же! Что вы хотели сказать мне? Что я должна делать?
— Сейчас, сейчас.
— Однако погодите! Ради спокойствия вашей души, ответьте мне на один вопрос! Вам известно что-нибудь о моем муже?
— Я слышал, что он жив.
— А где он?
— Скоро он будет здесь.
— О, Аллах! Благодарю тебя! А я увижу его, патер?
— Это зависит от тебя.
— От меня? Тогда говорите же скорее, что я должна делать?
— Ты должна признать свои грехи… свои злодеяния.
— Какие грехи? Какие злодеяния?
— Разве ты не общалась со злыми духами? Разве ты не заклинала их и не обращалась к ним за помощью?
Амина молчала.
— Отвечай мне! Ты признаешься?
— Я признаюсь в том, что не совершала ничего неправедного!
— Пустая отговорка! Я застал тебя за этим занятием, другие видели тоже! Чего ты добьешься, отрицая вину? Ты знаешь, какая кара постигнет тебя, если ты не признаешься и не вступишь в лоно святой церкви?
— Почему я должна вступать в него? Разве наказывают тех, кто не желает этого?
— Нет. Но если бы ты тогда не приняла крещения, от тебя не требовали бы того, чего добиваются сейчас. А поскольку ты крещена, то должна прийти в лоно церкви или будешь обвинена в ереси.
— Тогда я не имела никакого представления о крещении.
— Признаю. Но ведь ты же дала согласие?
— Возможно. Что же ожидает меня, если я откажусь признать себя виновной?
— Ты будешь заживо сожжена на костре, и ничто тебя не спасет! Послушай меня, Амина. Когда тебя снова отведут в зал суда, признайся во всем, проси прощения и милости принятия в общину христиан! Тогда ты будешь спасена и…
— И что тогда?
— Снова обнимешь своего Филиппа!
— Филиппа! Моего Филиппа? Поистине, вы принуждаете меня! Но как я могу признать себя виновной, если я не чувствую за собой вины?
— Ты не считаешь
— Нет. Я просила о помощи свою мать, и она явилась мне во сне. Разве мать стала бы помогать дочери в чем-нибудь неправедном?
— Это была не твоя мать, а ее образ, который принял злой дух!
— Это была моя мать! Вы что, хотите, чтобы я сказала, почему я не желаю принять вашу веру?
— Не желаешь? Амина Вандердекен, не упрямься!
— Я не упрямлюсь, патер. Не вы ли предлагаете мне самое высшее счастье на земле — возвращение к мужу? Но могу ли я прибегнуть ко лжи ради этого? Никогда! Ни ради жизни, ни ради свободы, ни даже ради моего Филиппа!
— Подумай, Амина! Ты подвергнешь опасности жизнь своего мужа, если не сознаешься, поскольку это будет значить, что он женился на колдунье! Взвесь то, что я сказал тебе. Завтра я приду снова.
Священник ушел, лелея надежду, что подсказанная им мысль, что Филипп может оказаться в опасности, поколеблет решимость бедной женщины.
— Заживо сожжена! — воскликнула Амина, сжимая виски. — Заживо сожжена! И эти люди — христиане? Так, значит, это и есть та ужасная смерть, которую предсказывал мне мерзкий Шрифтен? Предсказывал? Да! Все так и будет! Это моя судьба! Я не смогу спастись! Если я признаюсь, я признаю, что Филипп женился на колдунье, и тогда он тоже окажется в руках инквизиции. Никогда! Никогда я не должна ни в чем сознаваться! Я должна молчать, должна страдать. Это ужасно, но я должна выдержать все! Тем более что все скоро кончится. Бог моих предков! Дай мне силы устоять против этих страшных людей! Помоги мне вынести все ради моего Филиппа!
Амина приняла твердое решение, и патер Матео напрасно пытался переубедить ее. Безутешным покинул монах тюрьму. Его мучила мысль, что Амина должна умереть такой ужасной смертью. Он упрекал себя в поспешности, не желал видеть несчастную, мужество и стойкость которой, сравнимые разве что с безумием, изумляли его. Потом он снова вспоминал дружеское обхождение с ним Филиппа и задумывался, в каком свете он предстанет перед ним и что ответит на его вопросы.
Через две недели Амину снова спросили в суде, признается ли она. Амина отказалась признать вину. Тогда прокуратор зачитал ей обвинение. Она обвинялась священником Матео в том, что занималась запретным искусством черной магии. Показания Педрино, вдовы и других подтверждали это обвинение. Проявляя рвение, патер Матео указывал также, что она занималась магией еще в Тернёзене. Упоминал он и о том, что во время шторма, когда все потеряли надежду на спасение, она предсказала, что судно не затонет.
Когда был зачитан последний пункт обвинения, Амина одарила патера Матео взглядом, полным презрения.
Затем ее спросили: что она может сказать в свою защиту?
— Что можно ответить на такое обвинение? — отвечала Амина. — Возьмите хотя бы последний пункт. Меня обвиняют в колдовстве потому, что я не была так труслива, как те христиане! И кто делает это? Слабоумный старец! Но я отплачу ему! Скажите, если человек знает, что совершается неправедность или она будет совершена, и скрывает или допускает ее свершение, является ли такой человек соучастником?