Конвейер ГПУ
Шрифт:
Этого наивно детского лепета было достаточно, чтобы человека расстрелять. Но зато последний знал, что его снова не пригласят на конвейер.
Дальше следовало сиденье в камере в ожидании приговора. Решение выносилось заочно так называемой «тройкой». За одну ночь, стараясь не затормозить общий ход конвейера, это верховное судилище рассматривало сотни дел с «чистосердечными признаниями».
Приговоры были коротки и гласили – «расстрел», 5, 8, 10, а позже, особым добавлением к кодексу – и 25 лет.
Надо
Последние прыгали, как дети. Действительно, вместе с 8-10 годами кончалась пытка и жуткие еженощные ожидания расстрела. В перспективе – лагеря, которые после пережитого представлялись курортом.
Остающиеся с завистью посматривают на счастливцев. У одних впереди еще конвейер, другие каждую ночь ожидают конца.
Но был и другой сорт преступников, которые ни за что не желали подписать протокол и сознаться в том, чего никогда не делали. Тогда конвейер работал полным ходом, и упрямых закоренелых преступников часто уносили на кладбище или же полуживых снова бросали в тюрьму для передышки.
Вид этих злостно не раскаивающихся людей при возвращении в камеру внушал ужас.
Дней через 10 после моего пребывания в камере №19 принесли одного туркмена после 23-дневного беспрерывного допроса. Дна дня он лежал без движения. Товарищи вливали в рот воду. Запекшиеся губы представляли сплошное кровавое месиво, а вместо зубов зияли развороченные десны.
Но живуч человеческий организм.
На третий день наш труп начал уже приподниматься и обводить мутными глазами окружающих. Затем попросил снять с него одежду.
Тут нашим глазам представилась жуткая картина: спина представляла сплошную рану. Грязная рубашка вместе с гноем и кровью отделялась от мяса. Внутренности были отбиты, и кашлял он кровавой пеной.
Придя в себя, последний на ломаном русском языке начал свой рассказ. Жутью повеяло на окружающих от этих простых слов. Его обвинили в шпионаже. Он упорно отрицал свое преступление. Применяемые пытки не сломили стойкости духа.
Следователь в бешенстве. Ему надо во что бы то ни стало не отставать от других в выполнении плана.
Еле живому преступнику об’являют, что он обвиняется уже не в шпионаже, а в троцкизме.
Навряд ли бедняга вообще когда-нибудь слышал даже фамилию этого обанкротившегося политикана. Но, владея плохо русским языком, доведенный до отчаяния пытками, он подписал, сам не понимая, документ, уличающий его в троцкизме.
Рассказ был очень краток и давал полное представление не только о жестокости следователя, но и о вероломной хитрости такового.
Мы все внимательно насторожились, когда он раскрыл рот:
– Мэнэ долга бил следователь по голова, лицо, спина и говорила – ты
Я ему гаварю: мая бумажка не пишет. Моя нет шпион.
Он еще бил и говорил: ты тросхист.
Моя опять говорил – не понимал, нет шпион.
Он даст бумажка и гаварит: ты тракторчи.
Моя очень обрадовалась, и я сказал: да, да, я тракторчи.
Он даст бумажку, повторяет – тракторчи – подпишись.
Я подписал, и больше меня не били.
Оказалось, что этот туркмен работал трактористом и весьма обрадовался, когда следователь, как ему показалось, наконец догадался об его профессии.
В протоколе было записано признание этого «закоренелого преступника» в троцкизме.
Конвейер делал свое дело. Перековка душ шла полным ходом. Ряды врагов народа росли, а с ними вместе росли и холмы над могилами невинно замученных людей.
Культура, в частности географические познания следователей, – доходила до курьезов.
Да и зачем им нужно знать географию. Они, подобно Митрофанушке из «Недоросля» Фонвизина, также заявляли:
– «Зачем нам учить географию, когда извощики должны знать, куда везти».
Для «Митрофанушек из Г.П.У.» географию с успехом заменяли плетка и кулак.
Один из моих соседей рассказал сценку, заставившую нас забыть на время жуткую обстановку и хохотать без конца.
Ему пред’явили обвинение в шпионаже, в начале – в пользу Японии, а затем – Ирана.
Он категорически отрицал.
Плеть, сапог и рукоятка пистолета делали свое дело, но преступник не сдавался.
Изобретательные следователи, наконец, всунули ему в рот шомпол и начали изображать пилу. При эхом двое тащили за концы шомпола, а третий с усилием сдавливал жертве челюсти.
Указанная операция, как видно, пришлась совсем не но душе моему знакомому, и последний, но выдержав, заявил, что он готов дать чистосердечное показание но своей шпионской работе.
Ему сейчас же дали бумагу и карандаш.
– Целые два часа, рассказывал он, я сочинил описание своей «преступной деятельности». Наконец надо было решить, и пользу какого же государства я шпионил?
И вот, минуту подумав и еще раз взглянув на плоско тупую физиономию итого «Митрофанушки», – твердо решил и написал:
– Работал по заданию контрразведки Сандвичевой республики.
Пусть, думаю, если мне не удастся дожить, то может быть какой-нибудь историк, разрывая архив, натолкнется на этот документ.
Таким образом я подписал протокол с признанием своей шпионской деятельности в пользу несуществующей республики.
Закончив сие сочинение, полное «искреннего раскаяния», подаю следователю. В голове мелькнула мысль:
– А вдруг он не такой дурак, как кажется, – и тогда Сандвичева республика обойдется мне весьма дорого.