Контрольный выстрел
Шрифт:
— Был, понимаешь, у Фиделя Кастро соратник и видный функционер кубинской компартии, некто Фернандес Ксавьер Боуза, почивший в бозе в тысяча девятьсот семьдесят третьем году. Так вот, его сын Эмилио Фернандес жил у нас в стране, учился в нефтяном институте, год работал там же в химической лаборатории и вдруг исчез. Потерялись концы. И все-таки адрес у него был: тот твой абонентский ящик, о котором тебе известно из завещания Алмазова. Но ящик — он ящик и есть. Адреса на нем не написано. Это раньше, при обруганной совковой власти, порядок был, все фиксировалось, а теперь, э-э!.. И тем не менее удалось установить…
Вот это и есть самый главный результат, а все
Затем они посетовали по поводу грубой ошибки с Кочергой, Турецкого разумеется, но Федоров был достаточно тактичным и часть вины, правда совсем малую, взял на себя. И на том спасибо. С Меркуловым он еще не беседовал и, значит, правильно понял Сашины слова, переданные ему Володей Яковлевым: не надо в воскресенье поднимать волну. А вот удача с Боузой теперь как никогда на руку. Время еще не позднее, и в усадьбу Захарьино, что по Киевскому шоссе, можно успеть до темноты. Прикинул Турецкий: по кольцу и по Киевке — минут тридцать пять.
Молодец Юра, правильно вычислил, что дом, указанный в завещании Сергея Егоровича Алмазова и принадлежащий ему по праву личной собственности, о котором не знала даже его законная жена, мог иметь еще при жизни банкира непосредственное отношение к разыскиваемому Турецким Эмилио Фернандесу.
После тяжелого столичного смога, всей этой выхлопной дряни и гари, придавленных к земле низкой серой облачностью, подмосковный воздух показался живительным озоном. И даже предвечерняя голубизна в облачной серятине проклюнулась — крохотными такими лужицами. Собственно, сама усадьба, куда Турецкий въехал по вполне пристойной асфальтированной дороге, занимала максимум пять гектаров — вместе с парком и близко подступающим к нему лесом. Сейчас здесь размещался довольно известный туберкулезный санаторий, вернее, раньше был, а что ныне, одному Богу известно. Сразу за усадьбой, насколько Саша помнил, должен был находиться обширный песчаный карьер, окруженный со всех сторон веселым бронзовым сосняком. Знали ведь раньше господа, где свои усадьбы строить.
Здесь же, в Захарьине, с которым Турецкого связывало совсем невеселое воспоминание, он в последний раз виделся со своим школьным другом. Они гуляли по парку, вышли к карьеру, который, кажется, собирались закрывать, а землю — под рекультивацию. Потом Саша уехал, а товарищ через неделю умер, и хоронили его уже в Москве. И вот теперь — сколько же лет прошло? — пять? шесть? — а кажется, будто вчера проехал он мимо колоннады главной усадьбы и через хоздвор, по лесной дороге, выехал к карьеру.
Верно замечено: дуракам закон не писан. Самого карьера, вернее, того, что он помнил, не было и в помине. В неглубокой впадине, окруженный сосновым бором, раскинулся краснокирпичный городок. Или поселок, какие Саша видел в Прибалтике. Яркие, современные двух — и трехэтажные дома-коттеджи стояли не вплотную друг к другу, а на приличном расстоянии, окруженные невысокими плодовыми деревьями. Значит, поселку никак не меньше пяти лет. Но самое главное, к нему вела отличная асфальтированная дорога, и вот почему, увидев ее, Саша сразу дурака вспомнил. Теперь придется возвращаться к шоссе и делать внушительный круг.
Если издалека дома выглядели так, будто сошли с картинок
Парень в спортивном костюме, бежавший трусцой по гравийной дорожке, на удивление быстро и внятно объяснил, как найти нужный дом, с какой стороны подъехать, посочувствовал по поводу безвременной кончины его хозяина. Значит, все тут известно.
Алмазов приобрел отличную собственность. Это был действительно огромный дом с открытым просторным двором с качелями, баскетбольными щитами и даже футбольными воротами. Складывалось впечатление, что это вообще не обычный жилой дом или шикарная подмосковная дача со всеми удобствами, а нечто вроде пионерского лагеря. Теперь их на западный манер называют бойскаутскими, а зачем?
Оставив машину у ворот, Турецкий толкнул незапертую низкую калиточку и пошел к дому. Прихрамывающий бородач в синем свитере с надписью «Virgin», что в переводе с английского вполне соответствовало понятию «девственница», открыл входную застекленную дверь. Саша представился, кратко объяснил цель своего визита необходимостью лично переговорить с хозяином или хозяйкой данного строения. Бородач представился в свою очередь. Оказывается, Турецкий в настоящий момент беседовал с комендантом, а вот хозяйка заведения очень занята с клиентами. Естественно, что в Сашиной испорченной башке немедленно мелькнуло: уж не в бордель ли он попал? Тем более что откуда-то из глубины дома до его слуха доносилось веселое бренчание пианино и несколько нестройных голосов выводили бравурную мелодию.
Но едва он вошел в дом, пакостная мысль испарилась. В просторной гостиной с широкими арочными окнами сидели в кружок полтора десятка парней и девушек, примерно от восемнадцати до двадцати пяти лет и хором разучивали песню. Аккомпанировала им женщина средних лет, на которую Саша обратил внимание еще в крематории. Но сейчас она показалась моложе и привлекательнее. Также среди собравшихся его следственный глаз выделил и молодого человека, сидящего в инвалидной коляске, который тоже был на похоронах.
Бородатый «девственница» подошел к хозяйке и что-то шепнул ей на ухо. Она обернулась, поднялась из-за пианино и сделала властный взмах рукой, видимо означавший, что пора расходиться. Молодежь тут же дружно поднялась, точнее, тронулась с мест. И вот теперь до Турецкого наконец дошло, что все эти ребята — инвалиды. Кто прихрамывал, кто вообще был в коляске, иные передвигались с помощью костылей.
Спустя несколько минут гостиная опустела, и Турецкий с хозяйкой уселись за низким столиком друг напротив друга. Он раскрыл портфель и снова представился полным своим титулом. Марина Ковалева, так звали хозяйку, блондинка с сильной, красивой фигурой, длинными волосами и круглыми серыми глазами, ничего от следствия скрывать не собиралась. Саша сразу, можно сказать, интуитивно почувствовал, что говорит она правду, и только правду, — редкость в следственной работе. Поэтому никаких наводящих вопросов задавать ей не пришлось.