Контролер
Шрифт:
— Вы считаете, он был прав?
— В чем?
— Что покинул партию и поддерживал Троцкого и Зиновьева.
— Я не говорил, что он их поддерживал, — тут же закачал я головой. — Я и не слышал этого никогда. Его не устраивало, что старых членов партии из нее исключают несмотря на былые заслуги. Прав ли он был, что ушел? Ответа у меня нет.
— А вы бы как поступили на его месте? — спросил Иосиф Виссарионович.
Незнакомец стоял и наслаждался тем, как меня «допрашивает» Сталин. И молчал. Ни разу голоса не подал, как я вошел.
— Я не стою
— Значит, вы остались бы в партии и попробовали изменить то, что вам не нравится? Ушли в оппозицию?
«Вот что интересует Сталина! — дошло до меня. — Он хочет понять, пойду ли я против него, если уже меня что-то не устроит в его политике. Начну утверждать, что это не так — солгу. Уж товарищ Сталин успел меня изучить достаточно, чтобы это понять. К тому же я уже решил, что буду в разговоре максимально честным, по возможности только сглаживая некоторые „углы“. Так что и сейчас нужно отвечать прямо».
— Любому человеку нужна разумная критика. Потому что все мы совершаем ошибки. Я уже говорил вам как-то: ошибаться — можно, врать — нельзя. Если бы я вам врал, то не был бы сейчас здесь. Уйду ли я в оппозицию? Возможно. Но лишь с намерением помочь стране. Помочь вам. Стать тем, кто не боится сказать вам в лицо правду. Я уверен, вы достаточно храбрый человек, чтобы выслушать ее и не отмахиваться от фактов. Уже успел убедиться в этом. И я очень надеюсь, что если даже такое произойдет, то не перерастет в открытую конфронтацию, а приведет к диалогу и нахождению решения возникших разногласий…
— Достаточно, — оборвал меня товарищ Сталин. — Идите домой, гражданин Огнев. До выяснения всех обстоятельств с вашим отцом, вы отстранены от работы.
Незнакомец после слов Сталина еле сдержал победную улыбку. Я же молча кивнул и покинул кабинет.
Прав ли я, что не стал врать или юлить? Не знаю, покажет время. Но во всяком случае подлецом и подонком я быть не хочу. А ведь со лжи и начинается этот путь.
Вот что с отцом будет — теперь совсем непонятно. Да и со мной, если уж честно сказать, тоже. Не понравились Иосифу Виссарионовичу мои слова. Совсем. Остается лишь вопрос — насколько. И от ответа на него будет зависеть вся моя дальнейшая судьба.
— Вот видите, товарищ Сталин, — заговорил Ягода, когда Сергей покинул кабинет. — Я же говорил! Эти Огневы — скрытые враги нашего народа. Если бы я вовремя не среагировал, они бы втерлись в ваше доверие и…
Сталин остановил мужчину взмахом руки.
— Скажите, товарищ Ягода, а почему задержание Огнева старшего проводилось в такой форме?
— Агент был уведомлен, что возможно сопротивление. И оно было оказано! Вы же только что сами слышали. Потому он и вытащил револьвер…
— Я не про это. Почему ваши сотрудники не представляются? Не показывают свое удостоверение при задержании? Не называют оснований — в чем подозреваются
— Это делается в целях следствия. Очень часто у задержанных есть пособники. Не зная, за что схватили их сообщников, они впадают в панику и выдают себя изменившимся поведением, что сразу видно всем, кто их окружает. Да и потом, на допросе, они не знают, что именно нам сообщили их подельники, и не имеют возможности придумать одинаковую ложь, которой бы мы поверили.
— Впадают в панику и близкие люди, не имеющие к преступным делам своих родных никакого отношения. И что? Их тоже хватаете?
— По настоящему честному человеку бояться нечего, — как можно более убежденно заявил Ягода.
— Я вас услышал. Дело Огневых передадите товарищу Берии. О его ходе он будет отчитываться только передо мной.
Генрих Григорьевич постарался скрыть промелькнувшее раздражение и страх, и согласно кивнул.
— Я вас больше не задерживаю.
Ягода покинул кабинет, а Иосиф Виссарионович мрачно посмотрел в окно. Ему было о чем подумать. Неужели, даже такой вот студент уже с малых лет готовился в один из дней предать его? И как вообще расценивать то, что он здесь наговорил? Никто другой никогда ничего подобного не заявлял Сталину. И это… обескураживало. И заставляло очень серьезно подумать, что теперь делать с Огневым.
Глава 8
Д екабрь 1930 года
Лаврентий волновался. Он уже не первый год добивался встречи с товарищем Сталиным, но все никак не получалось достичь желаемого. А тут — внезапный вызов из Москвы на его имя! Да подписанный не кем иным, как самим генеральным секретарем!
Когда Берия прилетел в Москву, его встретил лично Серго Орджоникидзе. Тепло улыбнувшись, он распахнул объятия, встречая мужчину как дорогого родственника.
— Лаврентий, как я рад тебя видеть!
— Взаимно, Григорий Константинович.
— Ну зачем так официально? — притворно возмутился Орджоникидзе. — Можно просто Серго!
По дороге в гостиницу, нарком Рабоче-крестьянской инспекции рассказывал Берии о Москве, попутно как бы мимоходом упомянув, что Лаврентий может задержаться здесь надолго. Если конечно не забудет о том, кому обязан нынешним прилетом, почти в открытую намекая на себя. Оставил он Берию лишь на пороге гостиницы.
Передохнув с дороги, уже утром Лаврентий был в приемной товарища Сталина, переживая, какое впечатление он произведет на него.
— Товарищ Сталин вас ждет, — сообщил секретарь.
Лаврентий мысленно выдохнул, собрался с духом и уверенно зашел в кабинет.
— Здравствуйте, товарищ Берия, — встал из-за стола генеральный секретарь, что мужчина расценил как очень позитивный знак. — Как добрались?
— Здравствуйте, товарищ Сталин. Благодарю, добрался без происшествий.
— Вас порекомендовали мне, как хорошего специалиста в области расследований. К тому же у вас есть опыт работы в ОГПУ, что очень немаловажно в одном деле, ради которого я вас и вызвал.