Контракт

Морлэнд Мелани

Я встретился с полным боли и печали взглядом Кэтрин. По телу прошла волна всепоглощающей нежности, и все мое естество охватила потребность облегчить ее страдание.

Я прижался губами к ее лбу и прошептал:

– У меня есть ты. Мы пройдем через это вместе. Обещаю.

Она прильнула к моей ласке, безмолвно нуждаясь в прикосновении.

– Ты готова?

Кивая, она зарылась лицом мне в грудь, усилив хватку на моем пиджаке.

Я шагнул из комнаты, зная, что наши с ней жизни вот-вот изменятся.

И на этот раз я понятия не имел, как с этим справиться.

Глава двадцать пятая

РИЧАРД

В

КОНДО СТОЯЛА ТИШИНА. После очередного вечера, проведенного в молчании, Кэтрин отправилась в постель. Она не особо ела во время ужина, лишь слегка пригубила вина, а на мои вопросы отвечала едва слышным мычанием или покачиванием головы. Я слышал, как она передвигается наверху, как открываются и закрываются ящики, и знал, что она, вероятнее всего, переставляет и перекладывает вещи. Так она поступала, когда была расстроена.

Меня снедало беспокойство, такого я никогда не испытывал. Я не привык переживать за другого человека. Все гадал, как помочь ей почувствовать себя лучше, как разговорить ее. Ей нужно было выговориться.

Похороны были немноголюдными, но особенными. И это неудивительно, учитывая, что по большей части всеми вопросами занимались Грехам с Лорой. Лора села с Кэтрин и помогла выбрать несколько фотографий, которые они расставили в помещении. Самую любимую фотографию Пенни они установили у урны с прахом, которая в свою очередь была украшена полевыми цветами. В помещении были цветы, присланные разными людьми, но самая большая корзина была от нас с Кэтрин. Все цветы, что любила Пенни, стояли в вазе рядом с ее фотографией – в основном ромашки.

Выразить уважение пришла большая часть сотрудников «Гэвин Групп». Я стоял рядом с Кэтрин, обхватив рукой за талию, и в молчаливой поддержке прижимал к себе ее одеревеневшее тело. Я пожимал руки, принимая тихие слова соболезнования, ощущая, как иной раз по ее телу пробегала дрожь. Пришли некоторые из сотрудников и медработников «Золотых дубов», Кэтрин приняла их объятия и произнесенные слова общего горя, после чего, как всегда, отступила назад ко мне, словно искала убежища в моих объятиях. Присутствовали несколько оставшихся друзей Пенни – им она уделила особое внимание. Она низко склонилась, чтобы в приглушенном тоне поговорить с теми, кто сидел в инвалидных колясках, удостоверилась, что тех, кто был с сопровождающими, быстро провели к их местам, а после короткой церемонии уделила всем им свое время.

Я не спускал с нее глаз и держался поблизости, переживая из-за непрекращающегося потока ее слез и дрожания рук. До того дня я никогда не испытывал горя. Когда умерли мои родители, я не ощутил ничего, кроме облегчения после всего, через что мне пришлось из-за них пройти. Я печалился, когда ушла Нэна, но это была грусть ребенка. Боль, которую я испытывал из-за кончины Пенни, пронзала мне грудь. Она странным образом переполняла и распространялась. Невыплаканные слезы жгли глаза, когда я меньше всего их ожидал. Когда привезли коробки с ее вещами, мне пришлось остаться в кладовке, чтобы побороть эмоции, которые я не мог объяснить. Я обнаружил, что думаю о наших беседах, о том, как загорались ее глаза, стоило мне упомянуть имя Кэтрин. О милых, забавных историях их совместной жизни. В моем календаре каждый вторник был по-прежнему занят, пересекающим их именем Пенни. Каким-то образом я не мог пока заставить себя стереть их. В довершение к и без того уже странным испытываемым мной эмоциям было беспокойство за жену.

Я думал, что она справлялась со всем. Знал, что она горевала о потере женщины, которую любила как свою мать, хотя и вела себя

спокойно. Стойко. Она плакала однажды, но со дня смерти Пенни я не видел ее слез. С прошедших сегодня утром похорон она замкнулась в себе. Выходила погулять, молча покачав головой на мое предложение составить ей компанию. А вернувшись, пошла прямиком в свою комнату, пока я не сходил за ней, чтобы позвать к ужину.

И теперь, с моими ограниченными знаниями в оказании помощи другим людям, я был растерян. Я не мог позвонить Дженне или Грехаму и спросить у них, что мне сделать для собственной жены. Они полагали, что мы близки и что мне было точно известно, как именно действовать. Когда сегодня мы покидали похоронное бюро, Дженна обняла меня и прошептала: «Позаботься о ней». Я этого и хотел, но не знал как. У меня не было опыта в такого рода сильных эмоциях.

Без устали меряя шагами гостиную и кухню, потягивая вино, я знал, что могу отправиться в тренажерный зал и немного избавиться от напряжения, но не был в настроении. Почему-то он казался расположенным слишком далеко от Кэтрин, а мне хотелось быть поблизости на случай, если я ей понадоблюсь.

Я сел на диван, и лежащая рядом пухлая подушка вызвала у меня улыбку. Еще один из сделанных Кэтрин штрихов. Дополненные ее рукой шелковые одеяла, пуховые подушки, теплые цвета на стенах и художественные работы создали в кондо ощущение домашнего уюта. Я замер, поднося бокал ко рту. А говорил ли я ей, что мне понравилось то, что она сделала?

Со стоном я осушил фужер и поставил его на столик. Потянувшись вперед всем телом, я схватился за волосы и дернул до боли. За прошедшие недели я однозначно стал лучше, но достаточно ли изменился? Я сознавал, что мой язык уже не был так остер, и понимал, что как человек стал положительней. Но несмотря на это не был уверен, что этого хватает. Если ей было тяжело, доверяла ли она настолько, чтобы обратиться ко мне?

Я был шокирован осознать, как сильно мне этого хотелось. Я хотел быть ее опорой. Быть человеком, на которого она могла положиться. Я понимал, что мне самому пришлось на нее полагаться – в отношении многих вещей в своей жизни.

Сдавшись, я выключил свет и пошел к себе в комнату. Переоделся в пижамные штаны и подошел к кровати, немного поколебался, после чего вышел из комнаты. Подойдя к ее двери, я даже не удивился, что та была полуоткрыта. Я не понимал, как мои «ночные шорохи», как она их вежливо называла, дарили ей ощущение комфорта, но с того дня как она призналась, что ей это нужно, я никогда не закрывал на ночь дверь.

На мгновение я почувствовал себя странно, стоя у ее двери и не понимая, зачем я тут. Пока не услышал его. Звук приглушенного плача. Не задумываясь, я скользнул в ее комнату. Шторы были раздвинуты, и в окно проникал лунный свет. Она плакала, свернувшись калачиком. Ее тело так сотрясало от рыданий, что колыхалась постель. Откинув одеяло, я подхватил ее на руки и, тесно прижав, отнес в свою комнату. Укачивая, я опустился вместе с ней на кровать и подоткнул одеяло вокруг нас. Она напряглась, но я держал ее крепко.

– Выпусти это из себя и тебе полегчает, душенька.

Она расслабилась и прильнула ко мне всем телом. Ее руки вцепились в мои голые плечи, а слезы жгли мне кожу, пока она неудержимо рыдала. Я гладил ее по спине, перебирал пальцами волосы и издавал, как я надеялся, утешающие звуки. Несмотря на причину, мне нравилось, что она рядом. Мне не хватало ее мягкости, прижимающейся к моему твердому телу. Она так хорошо мне подходила.

В конце концов ее рыдания стали утихать, а ужасная дрожь – покидать тело. Я потянулся, схватил несколько бумажных платков и вложил их ей в руку.