Контрабандист

Рудаков Алексей Анатольевич

Следуя за ней и лавируя меж диковинных кораблей, я быстро нашел свой. Действительно быстро – циферблат показывал всего два десятка минут опоздания.

Не буду кривить душой уверяя, что я ожидал увидеть нечто эдакое. Нет, душой-то я, конечно надеялся, что Аврора окажется чем-то крупным, если и не сравнимым с крейсером, наподобие сгинувшей Анаконды, то хоть чем-то достойным и тянущим на… Ну хоть на штурмовик, или перехватчик. Но то – душой. Разумом я понимал и был готов принять совсем другую

картину.

Надо ли говорить, кто вышел победителем в этом споре?

Мой корабль, чьё гордое имя мало соответствовало уведенному, однозначно подтверждал победу холодного расчёта.

Крохотный – метров десять длиной корпус, бывший на более двух шириной, опирался на шесть тонких лапок, своими формами наводивших на мысль о стрекозе. Прозрачный кубик кабины, на треть утопленный в корпус, две пары треугольных крыльев в корме. Что ещё? Четвёрка дюз в корме, да парочка прутиков пулемётов, последние, словно стыдясь показаться на глаза, прятались под верхними крыльями.

Всё.

Поздравляю – вы только что ознакомились с внешним видом моего космического корабля. О своих эмоциях, шедших от сердца, я просто умолчу – повторение тех выражений вряд ли пойдёт мне плюсом.

Вход долго искать не пришлось.

На одной из лапок, той пары, что была ближе к кубику кабины, обнаружился знакомый экран и я, не сдерживая вздоха, приложил к нему перчатку.

От получения по голове немедленно откинувшимся люком, меня спасла только отменная реакция, выработанная во множестве переделок. И да, я хвалюсь, а что такого? Себя не похвалишь – ну, дальше вы сами знаете.

Так вот.

Отскочив в сторону, я аж приоткрыл рот – сначала в недоумении, а потом и просто со злости. Какому дебилу пришло в голову откидывать его вот так просто вниз – у меня идей не было. В отличии от множества вариантов того, что надо сделать с тем инженером и, заодно, с тем, повторюсь, дебилом, что поленился предусмотреть хоть какие-то предупредительные надписи.

– Могли бы хоть человечка, с люком по голове и искрами накарябать, – ворчал я, забираясь внутрь по качавшемуся люку, на внутренней стороне которого обнаружились ступеньки: – А перила приделать? Или я что? Балерун вам, яйцами тут трясти?!

Кабина, так же не блистала изысками, чем напоминала минимализм посыльного Вжуха из моей последней вселенной. Хмыкнув таким мыслям – ну надо же, великий Сэм уже категориями вселенных мыслит, я обернулся, отыскивая рычаг – ну не лететь же с распахнутой настежь кабиной? Но, как я не искал взглядом, подле проёма ничего похожего не было.

Зато была верёвочка.

Веревочка!

На космическом, блин, корабле!!!

Охренеть!

Но время тикало – до крайнего срока оставалось около пяти минут и я, матерясь во весь голос, потянул за чёртов шнур.

Люк, к моему облегчению, сноровисто пополз вверх – признаюсь,

я уже был морально готов тянуть его наверх вручную, но когда он влип в борт, то меня ждал второй сюрприз.

Лесенка.

Вернее – её ступеньки.

Они, все четыре, так и остались на месте, не спеша прятать свои ребристые тела от моих глаз.

– Это что?! – Моему возмущению не было предела: – А, если мне по грязи топать? Так что? Всю грязь, бактерии и насекомых разных – мне что сюда?! Дебилы! Козлы! – Не стесняясь в выражениях бушевал я и не заметив, как в шлеме, слева, загорелась зелёная лампочка, а кресло, подсунув мне под ноги неприметную подставку, плавно развернулось поднося меня к пульту.

– Восьмая! Аврора! – Стоило креслу замереть, как в шлем ворвался недовольный голос диспетчера: – Ты там что? Штраф захотел?

Подобное обращение меня не удивило и, тем более не напугало – покажите мне вселенную, где диспетчера вежливы, и я немедленно перемещусь туда, мечтая провести в подобном мире остаток своих дней.

– Не ори, – буркнул я, пытаясь разобраться в органах управления корабля: – Взлетаю уже. Давай добро.

– Добро, тебе? – Голос диспетчера был полон возмущения: – Да таких как ты убивать надо! В детстве!

– Станция Корэгор, – кладу руки на рычаги и, максимально нейтральным тоном, игнорируя его эмоции, обращаюсь к диспетчеру: – Здесь Аврора. Площадка восемь. Прошу разрешения немедленно покинуть посадочную палубу.

Говорю ровно и отчётливо – все переговоры пишутся, так было и в прошлых вселенных, так, скорее всего и здесь, а потому, если он мне не даст взлететь, то вот, пожалуйста, налицо задержка пилота, приведшая оного к выплате штрафа. Слова сами собой складываются в лишённые души казённые строки, но прежде чем я успеваю додумать фразу до конца, диспетчер сдаётся.

– Аврора, площадка восемь, – торопливо бормочет он, понимая, что время работает не на него: – Отход разрешаю. Начинаю разблокировку корабля.

Под моими ногами что-то щёлкает, и Аврора вздрагивает как конь почуявший ослабление узды.

– Начинаю подъём, – продолжает диспетчер, его голос исчезает, заменяясь приятным женским: – Уважаемые господа! Мы будем ждать вашего возвращения! Наш Каэгор сохранит ваш образ в своём сердце! Счастливого полёта и…

Не слушаю её болтовню.

К чему?

Обычное напутствие, записанное на плёнку, или кристалл – неинформативное и безликое. Мне гораздо более интересно наблюдать как проваливаясь вниз отдаляется платформа, отталкивая меня от себя посадочным лучом. Или силовым? Да, какая, собственно разница? Если они им же и сажают, то – я припоминаю свои ошибки при прохождении узостей шлюзов родной вселенной, то да, мне здесь нравится. А как обзаведусь чем-то повнушительнее, понравится ещё больше.

– Блин! – Хлопаю себя по лбу, попадая по стеклу шлема и склоняюсь над пультом.