Контора
Шрифт:
Мы решили пойти в кино и обсуждали, на какой бы фильм сходить, когда вернулась Элли. На ней был белый пушистый купальный халат, и она энергично вытирала волосы белым полотенцем. Я сразу же возбудился, но меня отрезвило воспоминание о том, как на прошлой неделе Элли так непринужденно болтала с начальником нашего отдела, словно они были старыми друзьями или, что того хуже, будущими компаньонами.
– Я сейчас выскочу за газетой с расписанием киносеансов, – сказала Ханна, направляясь к дверям. Поскольку я не мог сказать, что не хочу оставаться наедине с Элли, то предложил
Дверь захлопнулась, и мы с Элли продолжили свою игру в «гляделки».
– Знаешь, я действительно не имел в виду ничего такого, – сказал я.
– Чарли, Чарли, Чарли! – Ее насмешливый тон бесил меня. – С любовью бесполезно бороться.
Я вдруг почувствовал, что устал.
– У меня уходят все силы на борьбу с тобой. Элли встала и, подражая боксерам, начала размахивать кулаками.
– Ну же, чемпион! – подзадоривала она меня. – Давай-ка посмотрим, на что ты способен. – Она прыгала с ноги на ногу, халат распахнулся, приоткрыв стройную ножку.
– Ты же знаешь, Элли, что, как всегда, тебе со мной не справиться.
Элли начала кудахтать.
– Чарли-цыпленок, большой пушистый цыпленок. – Когда мы были детьми, она всегда меня так дразнила.
Я внимательно изучал обертку на пачке маргарина, делая вид, что не замечаю Элли, но она вдруг сделала прыжок и, хлопнув меня по плечу, отступила, и оказалась по другую сторону стола.
– О, посмотрите, да это же Элинор Али! – воскликнул я. – Плавает, как корова, и кусается, как сука.
Она снова закудахтала, хлопая руками, как крыльями.
– Смотрите все, я Чарли Фортьюн, Чарли-цыпленок!
Терпению моему пришел конец, и я соскочил со стула.
– О'кей, Элли, ты хочешь подраться? Хочешь?
Я неожиданно рванулся к Элли, и она с криком выбежала из кухни. Последовав за ней в гостиную, я набросился на нее. Элли замешкалась, пытаясь запахнуть халат, и я поставил ей подножку и повалил на ковер, а сам рухнул сверху. Схватив ее за руки, я прижал их к полу.
– Так, так, так, – проговорила Элли с довольным видом. – Похоже, ты наконец-то добился того, о чем давно мечтал.
Я чуть было не сказал, что всегда мечтал увидеть ее висящей вниз головой из окна верхнего этажа и чтобы я держал ее за ногу, – но воздержался. Взглянув Элли в лицо, я вдруг вспомнил, как дрался на площадке за нашей школой с огромным парнем, на два года старше меня – нам с Элли тогда было по четырнадцать лет. Толпа зрителей молча наблюдала за дракой, и вдруг из нее вылетела Элли и с воплем бросилась на спину моему противнику. Вдвоем мы тузили его, щипали и молотили кулаками, а когда он отступил, за ним ушли и зрители, расстроенные, что он мало меня отделал.
Мы с Элли лежали на траве, тяжело дыша, потом я перекатился на живот и горячо поблагодарил ее. Она ответила доброй и ласковой улыбкой и, послюнив палец, стерла кровь с моей щеки. Я вдруг оказался на ней – примерно как сейчас – и, закрыв глаза, поцеловал ее. Поскольку реакции не последовало, я приоткрыл глаза и обнаружил, что
– Ты знаешь, о чем я только что думал? – прошептал я.
Элли смотрела мне в глаза.
– О той драке. И о том поцелуе.
Как ни глупо, у меня слезы навернулись на глаза от того, что она это знает.
– Да. А ты знаешь кое-что еще?
– Да. Ты действительно имел в виду именно то, что сказал.
Мне показалось, что сердце выпрыгнет у меня из груди.
– Ты снова не ошиблась. – Я погладил ее по щеке. – Я всегда был в тебя влюблен, Элинор Грей.
Ну, вот я это и сказал. Очевидно, от напряжения в организме кончился кислород: я хватал воздух огромными глотками.
Элли продолжала смотреть на меня, и выражение лица у нее не изменилось – вероятно, мои слова не тронули ее. Они слетели у меня с губ внезапно, непроизвольно, порывисто.
Слова, напоминавшие леммингов, которых я видел пару дней тому назад в телевизионной программе, посвященной географии. Это были не унылые лемминги из мультика, которые выстраиваются друг за другом, чтобы бездумно нырнуть с утеса и с коротким всплеском мгновенно сгинуть, и не отчаянные слова, которые хотят угаснуть. Нет, я говорю о настоящих леммингах, маленьких арктических грызунах, которые бросаются в море, ища лучшей жизни вдали от полчищ других леммингов, и о настоящих словах, полных надежды на жизнь с женщиной, которую я любил, сколько себя помню.
Но надежда заставляет забыть об осторожности. Конечно, лемминг умеет плавать, но не так далеко, как ему кажется. Лемминг тонет, не предаваясь отчаянию, а лелея надежду. Нельзя же винить его за попытку, не так ли?
Казалось бы, природа должна выработать защиту от подобной беспечности. Поколение за поколением. Лемминг за леммингом. Один мужчина за другим кидается в ледяное море, не ведая о своих ограниченных возможностях и не думая о последствиях.
Где же память поколений? Лемминг, у которого развился страх воды, не сознает, как ему повезло – пусть даже все сородичи поднимут его на смех, бросаясь в пучину. О, неужели ничто не способно остановить мужчин, когда они собираются сделать из себя круглых дураков перед женщинами – и так раз за разом, раз за разом – бесконечно…
– Я тоже всегда была влюблена в тебя, Чарли.
И все-таки некоторым леммингам удается доплыть.
ГЛАВА 12
«Я люблю тебя», – есть ли в мире слова, которые звучали бы сладостнее, когда их произносят впервые? Эта фраза не производит особого впечатления, когда ее произносит моя мама или когда Эш выражает таким образом свою мужскую нежность ко мне в конце долгого вечера, проведенного вместе в пабе. Но когда женщина, глядя прямо в глаза, говорит, что любит тебя, – да ведь от этого можно запросто сойти с ума!