Конспект
Шрифт:
— Недавно мне попалось очередное стихотворение о Сталине, — сказал Горик, — а в нем — такие строчки: «И даже солнце помолодело, побывав у Сталина в окне». Аж тошнит...
Тут наше внимание привлек Сережа, сказавший кому-то:
— Подожди, сначала окна надо закрыть.
— Не надо окна закрывать! — воскликнула Нина. — Мы же тут задохнемся.
— Закрытые в такую погоду окна — это может еще больше привлечь внимание, — сказал Федя. — Что за заговорщики собрались за закрытыми окнами? Надо просто тише говорить. Так что ты, Клава, умерь свой пыл.
— А я-то думаю, чего это мы не на веранде? — сказал Михаил Сергеевич.
—
Говори — не говори, все равно не угадаешь, когда и за кем черный ворон приедет, — возразил Сережа. — Вот ваш Жорж избегал разговоров на политические темы... Если б знать, где упасть — соломки б подложил. Так что ты, Клава, хотела сказать? Только говори потише.
— Я вот о чем думаю. Ленин провозгласил гегемонию пролетариата и вел беспощадную борьбу с его классовыми врагами, подразумевая под ними не только буржуазию и помещиков, но и зажиточное крестьянство, и интеллигенцию, вплоть до их физического уничтожения или изгнания из страны. Гитлер провозгласил гегемонию высшей германской расы и призвал ее к завоеванию жизненного пространства, вплоть до порабощения и физического уничтожения других народов. За евреев он уже принялся, постарается приняться и за славян. Я не собираюсь сейчас давать оценку этим концепциям, скажу только, что они просты, понятны, и знаешь чего можно ждать от претворения их в жизнь. А что у Сталина? Провозгласил борьбу с врагами народа и призывает быть бдительными и их разоблачать. А что стоит за этим неклассовым и нерасовым понятием — враги народа? Нам объясняют, что это шпионы, диверсанты, вредители и прочие агенты империализма, но ведь это же — сказка для дураков. Под категорию врага народа можно подвести кого угодно.
— Что и делается, — сказал Сережа.
— Это ему и нужно, — одновременно с Сережей сказал Федя. — Под врагами народа надо понимать всех, кто в чем-либо не согласен с ним, или может быть не согласен — не только оппозиция, но и люди, способные к оппозиции.
— Ничего себе — профилактика! — сказал Кучеров. — Вроде как у царя Ирода.
— Говорят, что он напуган пятой колонной в Испании, — сказал Михаил Сергеевич, — и ищет ее у нас под кроватями.
— Можешь не сомневаться, и без Испании было бы то же самое, — сказал Сережа. — Сталин не глуп и понимает: после того, что он натворил, без террора ему не продержаться. Сплошной каннибализм.
— Кобализм, — поправил Федя. Раздались голоса — что это еще за кобализм?
— Коба — старая партийная кличка Сталина, — ответил Федя. Все засмеялись.
— Ох, ты дошутишься, — сказала Лиза.
— Жертвы террора не ограничиваются теми категориями, о которых сказал Федя, — продолжал Сережа, — их куда больше. Жорж тому пример, да разве только он! Такое впечатление, что хватают кого попало, лишь бы нагнать страху на всю страну, чтобы все раскрывали рты только для того, чтобы восхвалять мудрого и любимого.
— Твоих глухонемых и слепых еще не хватают? — спросил Федя.
— Пока еще Бог миловал.
— Я не удивлюсь, — сказала Клава, — если окажется, что места получают разнарядки на поставку заключенных, а тех из них, кого сразу не уничтожают, кто уцелел, отправляют в лагеря как бесплатную рабочую силу, взамен погибающих на этой советской каторге.
В наступившей тишине Нина сказала:
— Лучше не говорить обо
Резко прозвучал стук отодвинутого стула, и Надежда Павловна выбежала в галину комнату, за ней бросилась Галя. Лиза пошла в свою спальню и вышла со старинным граненым флаконом — в нем был нашатырный спирт. Кучеров предостерегающим жестом ее остановил, подошел к ней, понюхал флакон и тихо сказал:
— Не надо. Валерьянка у вас есть? Лиза пошла за валерьянкой. Встал Федя.
Курящие, пойдем покурим? С ним вышли Михаил Сергеевич, Горик и я. Мы взялись за свои пачки дешевых папирос, но Федя раскрыл для всех коробку «Казбека». К нам присоединился Кучеров. Курили молча. Когда входили в дом, Федя придержал меня за локоть.
— Что собираешься делать на каникулах?
— Думаю поехать к папе.
— Зайди к нам перед отъездом.
Снова сели за стол, но разговор не вязался, прежней темы не касались, а о чем бы ни заговорили — он быстро угасал. Потом заговорила Галя:
— Все-таки меня интересует... Нина, не смотри на меня такими глазами — я ничего страшного говорить не собираюсь. Меня интересует — верит ли кто-нибудь Сталину, или все только притворяются, сверху донизу?
– Не знаю как наверху, там, возможно, многие в сговоре со Сталиным, — ответил Федя, — а внизу многие верят.
— Как бы не так! — возразил Кучеров. — Это те, кого раскулачивали, кто умирал от голода, кто сейчас в лагерях — это они верят?
— Этих, считай, уже нет. Но многие из живых верят. Да и как не верить? Масса малограмотных, политически неразвитых, а тут — беспрерывное оболванивание, наверное, не хуже, чем у Геббельса. А у людей сохранилась потребность в вере. Иначе — как жить? Бога отменили, а веру не отменишь. Вот и верят в Сталина.
— А ты во что-нибудь веришь? — спросил Горик.
— Я верю, что как веревочке не виться, а конец будет, другой вопрос — доживем ли мы до конца веревочки? Ты-то, наверное, доживешь. А ты во что-нибудь веришь?
— Да в то же, что и ты, — больше не во что.
— А чего это ты вдруг стал курить? — спросила Лиза.
— Поработаешь с трупами — поневоле закуришь.
— Это верно, — сказал Кучеров. — Большинство врачей начали курить еще в анатомичке. Если кто и не курит — значит, потом бросил.
— И девушки курят? — спросила Нина.
— Многие курят, но не все, — ответил Горик.
— Вот видишь — не все же курят, — сказала Лиза.
— А я не девушка, — ответил Горик, и все засмеялись.
— А я считаю, — сказала Клава, — что подавляющее большинство вообще не думает ни о политике, ни о Сталине, даже не ставит перед собой таких вопросов. Они заняты одним — как свести концы с концами.
— Это, пожалуй, верно, — сказал Сережа. — Мы ведь тоже говорим об этом только когда встречаемся, да и то не всегда. Не до того — крутишься, крутишься с утра до вечера...
— А я уверена, — сказала Надежда Павловна, — что многие, может быть даже и большинство, только притворяются, что верят.
И это верно, — ответила Клава, — только я не уверена, что таких большинство. Но притворяются по-разному. Одни, — люди порядочные, — не делают подлостей, избегают участвовать в славословии и, вообще, помалкивают, вроде бы они лояльны и ничего не осуждают — в этом и заключается их притворство.
– Так оно и есть, — со вздохом сказал Кучеров.
— К сожалению, это не гарантирует от ареста.