Конспект

Огурцов Павел Андреевич

Мне кажется, что Федя старается себя успокоить, и я ему поддакиваю.

— Так что, оставаться у вас?

— Ты еще спрашиваешь! А разве тебе одному лучше будет?

— За стол вы, конечно, платите.

— И за комнату.

— И за комнату?! — Федя присвистнул и взялся рукой за щеку. — Ну, и сколько всего? Значит, с меня половину этой суммы. А может быть и больше — Ксения своего не упустит. Просто удивительно: всю жизнь ничего не упускает и всю жизнь ничего не имеет. Расчетлива, даже хитра, но не умна. Ты меня уж извини.

— Да чего там! Будто я сам не знаю — не ребенок. Она еще и лжива. А как тебе Аржанков?

—

Тенор? — Федя сделал ударение на последнем слоге и усмехнулся. — Очень важничает, а что в нем? Полное ничтожество. А как Ксения за ним ухаживает, как ублажает — смотреть противно. Впрочем, что ей остается делать? Годы не те. Тут уж не менять, а удержать... Мужчина он, бесспорно, интересный, а дур на свете много.

— Не кажется ли тебе, что мама, повиснув камнем на его шее, загубила его жизнь? Говорят, что у него великолепный драматический тенор.

— Что Ксения повисла у него камнем на шее, — это, конечно, так. Но я тебе вот что скажу: настоящий певец, — оперный ли, эстрадный, — все равно из него не получился бы и без Ксении. Мало иметь хороший голос, хороший слух и хорошую школу — большого артиста без большой внутренней культуры не бывает. А у него что? Внешний лоск и больше ничего, хоть шаром покати. Ну, был бы он второсортным провинциальным певцом и пользовался бы успехом у провинциальных дамочек, только и всего. Ну что ж... Он мало зарабатывает, семья по нынешним временам большая, и они заинтересованы в столовниках — сами при них прокормятся. Не из симпатии же ко мне Ксения предложила столоваться — я это прекрасно понимаю. Ну, что ж... Пока поживем у них, а потом видно будет.

По дороге домой Федя спросил:

— А как у Марийки с работой?

— Пока никак. И я только-только устроился.

— А на что же вы живете?

— А мы получили подъемные в связи с назначением в Кировоград.

— Ну, ничего. Пристроим и Марийку.

8.

Наши войска оставляют город за городом, а по радио каждое утро в одно и то же время, как и прежде, слышишь «Широка страна моя родная». Похоже на издевательство: так широка страна, что можно оставлять сколько угодно городов. Оторопь берет: да соображают ли там, наверху, что они делают? Кажется, начинаешь догадываться: наверное, Сталин встает поздно, а если и рано, то не слушает наши утренние передачи, а без него никто не решится изменить установленный обряд, на том стоим. Теперь, когда ранним утром я выхожу на работу, из уличных репродукторов раздается, слава Богу, не набившая оскомину «Широка страна моя родная», а торжественный марш с такими словами: «Идет война народная, священная война». Пусть это произведение не станет классическим и не будет отнесено к шедеврам мирового искусства, но оно хорошо отражает наше душевное состояние.

У меня работа — не бей лежачего, и освоил я ее за пару часов. Наряды заполняют и объемы работы определяют не знаю кто, а мое дело — расценить их по справочникам — вот и все.

— Сижу в одной комнате с пожилыми женщинами — конторскими работниками, и они, судя по всему, работой не изнурены: обсуждают свои домашние дела и перемывают косточки сотрудников и сотрудниц, которых я еще не знаю. У меня много свободного времени, читать постороннюю литературу неудобно, и от нудного безделья я устаю больше, чем когда-либо уставал от работы. Не понимаю, зачем им должность нормировщика —

его работу может выполнять любой другой конторский работник, но я об этом помалкиваю: вдруг сократят эту должность что я тогда буду делать? Уже опубликован указ о всеобщей трудовой повинности, и меня могут запроторить на любую работу в любое место страны, может быть и разнарядка уже есть. Сначала надо найти другую работу, а как ее, находясь на работе, найти? Обращаюсь к Феде не сможет ли он мне помочь.

— Постараюсь, — говорит Федя, — но после указа все бросились искать работу, и сейчас вряд ли что-нибудь удастся. Так что пока сиди на своей синекуре и помалкивай.

Марийке мобилизация не грозит: Федя успел ее пристроить в горжилуправление на должность техника-смотрителя зданий. Работа чуть ближе к нашей специальности, чем у меня. Вскоре Марийка рассказывает о курьезах, встречающихся в ее работе. В районе парка новые здания канализованы, и вот — вызов: в жилом доме канализация засорилась. А как ей не засориться, если в нее умудрились засунуть голову барашка!

Отношения с Аржанковыми сложились так: в одной квартире — две семьи, каждая живет в своей комнате своей жизнью и не вмешивается в жизнь другой. К столу нас приглашают в их большую, но проходную комнату. Платим мы хорошо, претензий к нам и недоразумений пока нет. За столом Федя иногда позволяет себе пошутить, но шутки эти — мягкие и как бы испытывающие Аржанковых: как они будут реагировать. Мама вяло улыбается, Александр Николаевич не реагирует никак. Белье нам стирает прачка — сами относим и сами забираем. Днем еще тепло, и Марийка иногда во дворе устраивает постирушки. Хотели купить таз, так нет в продаже. Когда мы на работе, дети по нашему приглашению занимаются у нас. Свою комнату, мы, конечно, убираем сами.

Топят здесь кукурузными кочанами, их называют кочерыжками. Мелькомбинат снабжает ими своих сотрудников. Привезли и мне в количестве, обрадовавшем маму — хватит до лета. Оказалось, можно еще получить кочерыжек, обосновав просьбу. По совету сотрудниц, обосновал необходимостью делиться топливом с квартирными хозяевами и отправил кочерыжки соседям. Гурейно тряс мою руку, пытался заплатить, а потом спросил:

— Ну, может быть вам что-нибудь из вещей нужно? У вас же тут ничего нет. Вы не стесняйтесь.

Я спросил, нет ли лишнего таза?

— Да у нас их несколько!

Обзавелись собственным тазом. Аржанковы не сказали мне ни слова, но смотрели на меня хмуро и удивленно: изучали, что ли?

— Хорошо сделал, — сказал мне Федя. — За добро надо платить добром. — Помолчал, усмехнулся и добавил: — тем более, когда это ничего не стоит.

Феде пришел вызов из Ежово-Черкесска на переговорный пункт. Федя пригласил и меня. По дороге вспомнил, как из Макеевки звонил Майоровым, и Федя у меня все выпытал.

— А теперь нам надо у Хрисанфа все выпытать, — сказал Федя.

— Правда, он не будет ничего скрывать, как ты тогда, но как бы нам не пришлось прибегнуть к эзопову языку.

Я был в кабине вместе с Федей. По его вопросам и репликам понял не все. Спросил о Грише, Федя тут же заговорил о другом, значит, писем от отца так и не было. Федя передал трубку мне. Поздоровавшись, Xрисанф сказал:

— Все что знаю, я сообщил Феде.

— А о моем отце?

— Никаких сведений. Повторяю: я все сказал Феде, а об отсутствующих ни о ком ничего не знаем.