Конклав
Шрифт:
Мгновенно в Веронелли проснулось тосканское ехидство. Он сменил тон и медоточивым голосом поинтересовался – не предоставить ли в распоряжение Квиринала несколько кухарок, неитальянского происхождения, но совершающих чудеса кулинарии в эти долгие дни конклава. Синьора Джина предложение приняла, благодаря его за этот действительно щедрый подарок.
– Вы мне пошлите поскорее этих кухарок, Ваше Высокопреосвященство; откуда они?
– Синьора, они африканские монахини, из Сахеля…
Но как и чем можно убедить безумного?
Сопровождаемый исхудалым Контарини, от одежды которого сильнее, чем всегда, разило табаком,
Ангельский и невозмутимый вид, – камерленг не знал, что и сказать; может быть и действительно Мальвецци нездоров. Сидит в кресле, горит над ним свет, кажется Учителем Церкви, погруженным в глубокие размышления. То ли святой Иероним [71] в кабинете, рядом лев, замененный курами, котами и совами, то ли святой Карло Борромео, размышляющий над проповедью, которую должен произнести через некоторое время в Соборе; под рукой – массивный кусок черствого хлеба и стакан воды к ужину… Ни тревоги, ни подозрительного и необычного впечатления не производит. Когда Мальвецци понял, кто входит в его комнату, он отложил книгу на стол и медленно поднялся. Улыбнулся, пригласил Веронелли сесть рядом, напротив огня, на одно из двух кресел у стены. Спросил камерленга – можно ли ему предложить попить, предупредил, что у него есть только вода.
71
Софроний Евсевий Иероним (Стридонский) (ок. 347–420) – раннехристианский богослов и вероучитель, один из наиболее почитаемых святых католической церкви; гуманист и проповедник; основатель мужского монастыря в Вифлееме; выполнил новый перевод Библии, получивший название Вульгата. После смерти святого мощи его были перенесены из Вифлеема в Рим.
– Пойдет и вода, Этторе… И вода…
– … Минеральная, естественно…
– Хорошо тут у тебя. И у камина тяга лучше. Знаешь, мне только что звонил некто из сильных мира сего с жалобами на нашу задержку; говорит, что это вредит отношениям между Италией и Церковью, сказал, что предвидит большие сложности. Что ты думаешь об этом?
– Почему ты мне не говоришь, что это был Президент Республики? Проверяешь меня? Пришел, чтобы испытать меня?
– Испытать? Со всеми теми мыслями, которые меня уже одолели и мучают, мой дорогой Этторе… Да, ты тоже мне их добавил. Ты нас очень перепугал. Во всяком случае, ты один можешь помочь мне…
– Но я знаю столько же, сколько и ты.
– Нет, ты уже показал, что знаешь больше других. Позавчера ты дал мне понять, что получишь ровно тридцать семь голосов, не меньше и не больше. Чем еще можно подтвердить то, что я сказал, дорогой Этторе?
– Ко мне вернулась только моя просьба.
– Какая просьба?
– Просьба об отводе, то есть перевести голоса за меня на другое имя.
– Да, это в конклаве известно, но все это приняли как самоотвод из простой скромности, вызвавший еще большее число голосов в твою пользу.
– Нельзя же меня за это упрекать.
– Ты все еще хочешь отказаться баллотироваться?
– Больше чем всегда.
Камерленг вздохнул облегченно – он получил первую гарантию. Теперь для официального оформления отвода нужно немного такта и дипломатии. Он пил минеральную воду, поданную Контарини, наблюдал за разными животными, присутствующими в комнате, вонь от которых сейчас же, как только он вошел, ударила в ноздри. И хотя в Сикстинской капелле почти во всех помещениях Umax курятника стал привычным, здесь зловоние было особенным,
Медленно допил воду, медленнее, чем можно было бы, не переставая наблюдать за животными. Коты и куры стали в полукруг, их морды и глаза остановились на фигуре хозяина. Необычная неподвижность их была обманчивой. Как только они видели, что кто-то двинулся или сделал резкий жест, то становились агрессивными. Одинокими выглядели только совы, которые находились на некотором расстоянии от котов, но довольно близко к Мальвецци, над его головой, когтями обхватив балку, что шла между потолком и стенами. Но самое странное было то, что все они как бы охраняли своего хозяина: два раза во время разговора Веронелли слегка коснулся руки Мальвецци, и тогда коты начинали шипеть, куры – клевать туфли камерленга, совы – угрожающе хлопать крыльями.
– А что ты думаешь о других кандидатурах?
– Они неубедительны.
– Это и я знаю.
– Не думаю, что кто-то из них пройдет… если ты хотел именно об этом меня спросить.
– Но какой же выход тогда?
– Не знаю. И Маскерони, и Контарди не могут предвидеть, чем закончится этот конклав.
– А… действительно?… Это они тебе сказали, что за тебя будет тридцать семь голосов?
– Не помню.
– Ясно, впадаешь в Лету…
– Правда, однако мне кажется, что я уже понимаю, что случилось с бедным Маскерони…
– Потом мы поговорим об этом бедняге. Но скажи мне, пожалуйста, что за правду такую ты знаешь.
– То, что мы недалеки от того дня, когда увидим на месте понтифика женщину.
Веронелли разволновался, прикрыл глаза, пошевелился, вжавшись в кресло.
Коты, заметив его движение, подскочили и готовы были уже броситься на него, если бы не вмешался Мальвецци и не успокоил их.
– Эта его трагическая маска на ложе смерти, которую ты захотел скрыть от всех, обозначает именно то, что я только что сказал.
– А что, разве я мог не скрыть, не стереть ее?
– Нет, ты не мог. Но так кончину Маскерони можно объяснить, повторяю, и тем, что я сказал. Видишь ли, одна из самых трагических вещей в судьбе человечества, вызывающая больше жертв, чем в войнах, – это медлительность истории. Сколько человек было убито, или осуждено, или отвергнуто на некоторых стадиях нашей религии, закрепощенной строгими законами, абсолютно сдерживающими, и потом… после краткой славы признанными устаревшими? А мы, министры римской Церкви, какие мы молодцы, что поддерживаем, как только можем, эту медлительность истории… Человек Дзелиндо Маскерони заплатил своею смертью за знание о существовании и безнадежности этой медлительнейшей машины, когда «услышал» в своем теле естественное желание, которое префект Конгрегации по вероучению обязан был принимать за грех…
– Мне трудно понять тебя…
– Потому что я говорю тебе о бедной жертве нашего времени и нашей жизни. Но если ты возьмешь, как пример, Гуса, Джордано Бруно, Галилея, Кампанеллу, евреев, осужденных Богом на убийство, альбигойцев, процессы с пытками и сожжением на кострах, как колдунов и магов… ты меня понимаешь…
– Мне трудно понять тебя, во всяком случае, я пытаюсь следовать за твоей мыслью; за некоторые действия действительно Церковь несет ответственность, да и следовало бы попросить прощения у человечества. Но не могу, как не убеждай меня, принять, что однажды папой будет выбрана женщина. Да ты сам-то понимаешь – что ты говоришь? Это же против законов Христа! Господь не позволит ни одной женщине занять папский престол.