Конклав
Шрифт:
– Вольфрам, это как раз то, что должно быть выяснено. Подозреваю, что это была только шутка людей, выпивших чуть больше вина, чем надо было, а заодно и их желание освободиться от особого внимания коллег.
– Главное зло этого конклава – неумение хранить секреты: дворец полон дыр, все шпионят друг за другом. И если бы наши секретари и капелланы, а также наши собратья могли бы держать язык за зубами, не возникали бы многие помехи, – пожаловался врачу смущенный камерленг. Выглядел он нехорошо: лицо лиловое, одежда неопрятная и пропахшая потом, дыхание прерывистое, пульс частый.
–
Но и сам он не нашел правильного названия ночному происшествию, считая, что оно напугало больше всего Стелипина, у которого тоже была одышка, беспорядок в одежде, смятой, как будто он все еще спал, состоявшей в основном из ночной рубашки.
Прошло время, некоторые прелаты из обслуги погасили факелы и фонари, включенные для того, чтобы пугать летучих мышей. Совы вернулись, расселись по углам длинного зала прихожей, а также в потаенные, невидимые человеческому глазу места в лабиринте комнат четвертого этажа, и заснули. Вернулись на свои места коты и куры, вызванные тем же персоналом для кормления, по-прежнему привычно любезным, в противовес тем из забавного эпизода за пирующим столом. Может быть только ужас от скорпионов на фреске «Страшный Суд» в Сикстинской капелле можно было сравнить с произошедшим.
Этим утром во всех частных капеллах мессы совершались с максимальным жаром. В атмосфере угадывались желание сосредоточенности и выстраданных молитв.
Камерленг понимал потребность в сосредоточенности и оставил своим собратьям время для того, чтобы прийти в себя в тишине. Освободил от долга являться в Сикстинскую капеллу для энного раза голосования, хотя и кончался уже третий месяц конклава. Их преосвященства преподобные кардиналы будут приглашены только на завтра к девяти утра, а в случае черного дыма после первого голосования – и к четырем после обеда.
Но у бедного Веронелли, в отличие от его коллег, не оставалось в этот день времени для медитации.
Извне, из мира за пределами бронзовых дверей, пришли тревожные сигналы, там проявляли нетерпимость к продолжительности конклава, все еще непровозгласившего имени нового папы. Сразу же после мессы, которую монсеньор Сквардзони прослушал, поскольку не очень держался на ногах, чтобы прислуживать, он сходил в государственную секретарскую – получить почту, поступившую от разных важных лиц. Главы трех государств, два короля и президент Республики сообщали Его Высокопреосвященству о тяжелых лишениях своих народов из-за бездействия духовного руководства и отсутствия того, к кому больше всего прислушивался народ их стран.
В остальных письмах все то же беспокойство: католическое общество ждет своих епископов, которым место в их приходах, «ждет и нового епископа Рима. Появилась иная угроза, – говорилось в одном из писем, – католическая Церковь теряет авторитет: нельзя молчать, нужны беседы о религии и философии высокой духовности, иначе массы людей обращаются в другие религии, например к тридцатому Далай Ламе, Тендзину Гиатсо. О его поисках новообращенных и защите тибетского народа широко оповещается,
Кардинал-камерленг с постели, где просматривал бумаги, присланные из государственной секретарской, перевел глаза на огромное распятие в своей комнате, чтобы в который раз рассмотреть его. Лежа на отогнутой белоснежной простыне, положил справа от себя очки.
Страдающее тело, изнуренное волнениями по поводу ночного происшествия, требовало отдыха, запоздалый сон сморил его в такое необычное время. Дневные часы почти примирили его с событиями, но эти послания украли у него покой окончательно. Чувство ответственности за схизму или разные схизмы отяжеляло его душу. Но ему обязательно надо иметь надежду. Может быть, африканскую «карту» еще можно использовать, он должен понять – кто из пастырей в той части мира достоин. Есть надежда после ночного ужаса, когда Африка открыла свою настоящую душу, что все переменится и пойдет по-другому. Задумавшись о различных гипотезах, камерленг не заметил, как куры вернулись, вошли в полуоткрытую дверь и теперь клевали что-то около, у краев его дамасского покрывала…
Кто не мог согласиться и без колебаний принять помощь кур и нетерпимо относился к их присутствию в своем жилище на третьем этаже дворца, так это кардинал из Дар-эс-Салама. Он сидел и ждал трех черных прелатов. Во время очередного долгого разговора с командиром швейцарских гвардейцев ему удалось доказать, что лучше будет, если допрашивать прелатов будет он сам, в своих комнатах. Не без угроз Келлерману, что обратится к самому камерленгу за помощью, власть которого здесь в Апостолическом дворце почти абсолютна, чтобы он своим авторитетом закрыл это «дело».
Трое монсеньоров стояли в дверях его кабинета, где только что проходила месса. Настал момент серьезного разговора, в котором он должен был обязательно сказать им о вреде, который они нанесли своим поведением духу этого святого места и этому конклаву.
– Вы представляете, что вы наделали; как вам могло прийти такое в голову?
– Ваше Высокопреосвященство, эта моя вина… хотел спровоцировать моих друзей.
– Я должен был следовать, после первого же движения…
– Но это был единственный способ заставить всех замолчать, нам бы больше не удалось справляться с их вопросами… мы были уверены, что помним весь ритуал целиком, иначе… – ответил секретарь епископа из Луанды.
– Говорите, пожалуйста, по одному, не все сразу! Здесь и так довольно всякого шума, – напал на них кардинал, заметивший вернувшихся к нему в кабинет кур, хватавших падающих со стен скорпионов.
– Говори ты, Марангу, поскольку мне кажется, что именно ты был автором этого подвига, – добавил кардинал, понизив голос.
И последовало долгое и шумное объяснение с попыткой убедить его в невинности их проделки.
И этот человек, который хорошо был знаком с секретами ритуалов и магии, взятых им из тех же древних истоков родового племени, размахнулся со всей своей могучей силой – рука просилась сама по себе, – размахнулся как бы в шутку и… Но в этом дворце он не мог себе позволить непринужденно играть в свои игры.