Конклав
Шрифт:
Камерленг, уже надевавший нагрудный крест, кардинальскую шапочку и алую мантию, порывисто обернулся к секретарю:
– Монсеньор Сквардзони! Делаю вид, что не услышал Ваших последних слов. Жена Цезаря вне подозрений! Мы подобны этой жене: только Церковь – это жена Христа. На этот раз из сострадания я Вас прощаю; да! однако, никогда с Вами не соглашусь; помните – какие одеяния на нас!
17
В зале Климента, где совы спят в дневные часы, как, впрочем, и в каждой комнате дворца, совершался похоронный обряд по кардиналу
Похоронный обряд совершался тремя кардиналами курии: Рондони, Раканелли и Ло Кашио, работавшими бок о бок с покойным многие годы, в специально предназначенном для подобных церемоний месте, где и было выставлено для прощания тело скончавшегося кардинала. Никакого пения, никаких гостей со стороны, никого из итальянского правительства.
А после церемонии родственники покойного могут забрать тело во Фраскати; в местном соборе кардинала и похоронят.
Торжественную церемонию начал кардинал-декан Антонио Лепорати. Во время его речи остальные сидели напротив гроба. Время от времени Лепорати отвлекался от созерцания гроба и свечей, чтобы взглянуть на потолок, где устроились совы, беспокоясь – не помешают ли. Четыре гвардейца стояли по углам открытого гроба в почетном карауле.
Из первого ряда камерленг бросил последний взгляд на лицо усопшего, приведенное в порядок сострадательными руками секретаря кардинала.
Единственным напоминанием о скандальном происшествии был лейтенант Капплмюллер с полуспрятанным под шлемом непроницаемым лицом, стоявший в почетном карауле у гроба князя Церкви. Казалось, что актеры этой трагедии после того катарсиса не могут никак расстаться в последнем прощании. В глубине зала стояла небольшая толпа прелатов, среди которых различались монсеньоры Томмазини и Сквардзони, смущенные неуместностью присутствия молодого офицера.
В своей долгой речи с многочисленными паузами Лепорати пересказал жизнь покойного, посвятившего ее блестящему и строгому исполнению должности префекта Конгрегации по вероучению. Не оставил в стороне и упоминание, среди возможных причин такой неожиданной смерти, беспокойства скончавшегося по участию в компромиссах того трудного выбора, которым заняты были почти все присутствующие, и окончательное решение которого должно было примирить Ватикан с Римом.
В этот момент камерленг, сидящий неподалеку от Капплмюллера, заметил, по чуть вздрогнувшей его фигуре, еле заметную дрожь лейтенанта.
В первом ряду, в нескольких метрах от Веронелли, сидел архиепископ униатов Стелипин. Несколько раз Веронелли скрестился с ним растроганным взглядом, возможно с единственным из присутствующих, в глазах которого, в продолжении всей речи Лепорати, были настоящие слезы. Этот человек, не зная о том, что видел камерленг, предполагал, каким будет конец этой ночи. Надо будет поговорить с ним с глазу на глаз и, не отрицая его способностей к предсказанию, еще раз указать – на ком лежит настоящая ответственность за проведение конклава.
Антонио Лепорати закончил церемонию.
Похоронный
Вот еще один день оказался «пустым», во второй раз, опять все в глубокой печали: после смерти архиепископа из Буэнос-Айреса, Эмануэле Контради, еще одна смерть. Тень принудительного заключения в этом месте, наводненном летучими мышами, как старое средневековое бедствие, защищаемого котами и курами, как заброшенная скала, растянулась.
Казалось, единственный путь – в обмен на этот бесконечный конклав – это дорога, открытая Контради и Маскерони: во-первых, после изнуряющего страдания, как тяжелого, так и заслуженного, во-вторых, со скоростью света, будто бы кто-то не хотел упустить уникальный случай. Существовало и такое: все еще в ушах некоторых звучали слова Стелипина, сказанные им в момент, когда Маскерони покидал башню Сан Джованни, чтобы пойти и умереть, – «что-то произойдет… и это свалят на нас». Просто было поверить в достоверность прозвучавших слов в этой атмосфере, отягощенной очередным спадом, теперь уже случившимся по причине внезапной смерти человека, «обрушенного» инерцией конклава и ушедшего всего только сутки назад.
Кто следующий, к кому теперь это будет иметь отношение, в суете призраков и сегодняшней неопределенности?
К Стелипину, с его тревогой, заражающей остальных, за будущее Церкви и человечества, с его приглашением вернуться к истокам, к единственной персоне, далекой от прогресса?
К Лепорати, эрудированному итальянцу и «западнику», который приведет к апогею первородство Рима и имеющему сноровку искусно составлять самые что ни на есть политические отчеты, называемые здесь пастырскими заботами?
К архиепископу из Дар-эс-Салама, чья слава заклинателя злых духов, при наличии Зла в сердце Церкви, действует, как взрывное устройство, и напоминает о магических силах и апокалипсической старине?
К маронитскому архиепископу, фаталисту, Абдулле Жозефу Селиму, голос которого поднимается для контрибуции, слегка окрашенной мудростью?
К кардиналу, экс-трапписту, большому аскету для самого себя, Пайде, испытывающему веру экуминистическим диалогом?
К Набилу Юсеффу, палестинцу, у которого тоже есть возможность подняться на престол Петра, поскольку он – пастор борющегося народа, к тому же, ставший символом всех угнетенных и их побед во имя справедливости?
Одним словом, в умах этих людей, отделенных от мира, была единственная мысль – кто? В этот вечер, перед ужином, в помещениях дворца собирались разные группы советоваться и сговариваться друг с другом.
В офисе командира швейцарских гвардейцев Келлермана, который каждый вечер уходил домой к семье, лейтенант Капплмюллер развлекал членов конклава, младший его состав, но влияющих на тех, кто должен выбирать папу. По меньшей мере, тридцать секретарей-капелланов и десяток прислуживающих прелатов собрались здесь, принеся из своих запасов еду и выпивку, – кто что смог. Зал «совета» с длинным столом специально для этого вечера был начисто освобожден от всех тварей.