Конклав
Шрифт:
– Не занимайся инсинуациями, не надо произносить такое внутри этих стен – мир может рухнуть под тяжестью подобных слов: партии, профсоюзы, коалиции, экономика, индустрия. Если их для себя еще и конклав выберет – это будет так же смешно, как при замене гусиного пера на компьютер… Пусть хоть здесь язык не пачкается.
– Но я вынужден выступать посредником между двумя мирами, которые ты так упорно хочешь разделить! Да, знаешь ли ты, кто совсем недавно мне звонил с соболезнованиями по поводу Контарди? – премьер-министр. Тебе было бы интересно услышать, как он задавал вопрос за вопросом, как он был настойчив, когда хотел узнать имена, больше всего повторяющиеся при голосовании!
– Ну да, а ты дал ему говорить, ты им всем даешь говорить всякую чушь – все это пустая болтовня, перемешанная с общими рассуждениями. И ведь всегда отвечаешь им «да», всегда отвечаешь им – «да». Святую ложь во имя правды!
– Неужели ты только так реагируешь на мою систему работы?
– Ты когда-нибудь кому-нибудь объявлял войну? А я, я когда-нибудь избегал выполнять свой долг? Вот уже более десяти лет как я продолжаю держать министерство, на что меня поставил святой отец, и только Бог знает, чего мне стоит повиноваться, оставив свою келью у Трех Фонтанов… Раньше выше меня был один только Бог для мира я уже умер, не существовал. Подумать только, этот легко ранимый человек вынуждает меня опять напрягаться и брать на себя новый груз, от которого я уже однажды освободился.
– Ты что, веришь, что мне ничего не стоит быть жандармом при Святейшей Коллегии, продолжать объединять практические и политические проблемы этого события?
Пайде замолчал. Предпочел больше не ранить своего друга: ведь по природе, человек он правильный и на верном месте. И постарался сменить тему разговора, удивляясь радикальности друга.
– Обрати внимание: затворничество – это радость, но нужно помогать распознавать ее, особенно тому, кто раньше не знал этого. Ты помещаешь свое тело в условия наслаждения, смакуя также и чувства. Учиться надо у нас, у северян. Мы живем там, в наших полупустынных странах, в щемящем одиночестве. Подумай, мне надо было пройти пятьдесят километров по моему острову, чтобы найти хотя бы одного человека, с кем можно было бы обменяться парой слов. Когда был ребенком, не видел людей годами – ни детей, за исключением моей сестры Карин, ни взрослых, кроме родителей и моих дедушек и бабушек.
– Слушаю тебя внимательно. Скажи, что я могу сделать, чтобы уменьшить суровость нашего заточения?
Пайде на мгновение замолчал, погрузившись в свои мысли. Веронелли, который все воспринимал только с практической точки зрения, понять его не мог. Правда, все-таки старался следовать за его мыслями, чтобы не расстраивать друга.
– Знаешь, в нашем одиночестве есть много табу, разделяющих человечество. Мы стараемся больше только потому, что нас мало…
– Но здесь, в Ватикане, нас не так уж мало. Кроме ста двадцати шести кардиналов есть еще сто десять персон различных титулов для услужения, двадцать домашних прелатов, сто солдат швейцарской гвардии, к тому же по одному секретарю на каждого Преосвященного, можно еще причислить сюда не входящих в конклав монахинь, которые работают на кухне.
– Да, это то же самое одиночество: там, на моем острове Сааремаа, вокруг меня была только природа, здесь же – один только Бог. С детства я видел Бога в море, в траве, по ночам – в звездах, в солнце северного сияния. Потом глаза смыкались, я смотрел внутрь себя и видел там…
Такое Веронелли было очень трудно понять. Пайде принимал его из-за сострадания к себе самому, не хотел слышать ничего чтобы не подходило к его излияниям, не хотел также и унизить его. А его старая голова, сформированная по типу ватиканской
– Знаешь, в моем детстве на моем острове – что составляло самое большое удовольствие для меня? Сауна, стоявшая на берегу озера за нашим домом. Я вместе со всеми, мы нагие, такие, какими сотворил нас Бог. В одном помещении – и печи, и ванны, всего было достаточно, не только березовых веников, стоявших тут же, за дверью… и хлест вениками по спинам!..
– Однажды в Хельсинки лютеранский епископ, у которого я гостил, послал меня нарезать веники; но тогда я только простудился, и все.
– Тебя не научили; сауна – это целое искусство. Надо поискать случай, чтобы повторить твой опыт, тогда бы я мог научить тебя сам.
– Где? Не думаю, что ты смог бы отвезти меня в Хельсинки.
– Да, не в Хельсинки. А здесь…
– Здесь?…
– Да, здесь, в конклаве.
Камерленг Святой Римской Церкви, кардинал Владимиро Веронелли, титулованный Сан Карло деи Катинари, поднял голову, уставившись неподвижным взглядом в экс-трапписта, возвысившегося в его глазах из-за прославления собственной доктрины и духовности.
– Да ты не удивляйся. Все кардиналы Востока были бы счастливы восстанавливать свои силы, сменяя сухое тепло паром, как они привыкли делать это с детства, как было и у меня на моем острове с моими. Обнаженность тела – в этом ничего плохого нет, и человеческий опыт учит, что оно оказывается рушит все преграды между людьми. Представь себе тех, которые закрыты здесь, возраст и власть сделали их обленившимися среди этих стен, которые будут повыше китайской.
– Но… неужели ты не шутишь и веришь в эту… не знаю даже, как назвать… в эти безумие, идиотизм, глупость и, если не больше, – провокацию, я-то как раз отношусь с уважением к одеянию, что мы носим.
– К сожалению, мне не удастся тебе ничего втолковать. Повторяю, затворничество может существовать как радость, одни уже умерли в этом мире, а другие народились, с другой стороны… Нужно помогать себе, ведь тело – это дар Божий, не только вина, за которую надо просить прощение.
– Но ты-то, когда был затворником при Трех Фонтанах, бывал в сауне?
– Конечно, нет. Там же был католический монастырь, к тому же в Риме. Знаешь ведь: «со своим уставом в чужой монастырь не лезь», надо было уважать правила. Я тебе рассказывал о другом затворничестве – о том, которое у меня было на моем острове, в Эстонии. И это… этот конклав, который справедливо ты рассматриваешь вне истории и боишься его продолжительности, слишком долгой для стариков, игнорирующих одиночество, большей частью задыхающихся не от мишуры быта, а от обладания властью, ролью, которую они играют, привилегиями и масками усталости от изобилия. Они давно уже забыли об обнаженной коже, жизни без греха, без лукавства и уловок, невинной, как у младенцев…
– Неужели тебе кажется возможным устроить сауну в конклаве?
– Посмотри на распятие, на то, которое за твоей спиной. Там тело обнажено – за исключением набедренной повязки, на нем ничего нет; тело – нагое; между прочим, такое же, как у нас, какими нас сотворили. И это самое распятие стоит по вечерам перед глазами каждого из наших братьев: они перед ним молятся, они перед ним раздеваются, когда собираются лечь в постель.
– Не хочешь же ты на одну и ту же планку поставить обнаженное тело Христа на распятии и нагое тело кардинала!