Конец века
Шрифт:
— Какова вероятность подобного исхода?
— Девяносто процентов.
— И сколько мне останется? До кресла в Домодедове сам добраться сумею?
— Безусловно. Первые признаки деградации станут заметны лишь через несколько месяцев.
— Значит, после возвращения у меня будет ещё немного времени… — невольно пробормотал я. Странно, но новость меня почему-то не слишком огорчила. Видимо, устал бояться. Главное, что у меня будет достаточно времени, чтобы использовать Демиурга для спасения семьи. Безусловно, я здорово устал от всех этих приключений, раз так спокойно планирую остаток своей жизни.
—
— Да всё я понял, Паша! Но если и правда без вариантов? Я уже решил. Позволь мне залезть в это дело, а как выбираться решим потом. Лады?
— Лады… — почти беззвучно произнёс Ремесленник, — но…
— Хватит, Паш! Сантиментами займёмся в мирное время. Давай лучше постоим, помолчим перед дорогой. Гляди какая благодать. Сказка!
Игривый бродяга-ветер сорвал слова с моих губ и тут же разметал их над зеленью церковных крыш, рябью речных волн, уносясь всё выше и выше, в погоне за тающими облаками.
Глава 1
Глава первая.
Гни свою линию,
Гни свою линию,
Горят огни,
Сверкают звёзды,
Всё так сложно,
Всё так просто.
Александр Васильев.
— А-а-а! Бга-э…тьфу! Ик! Ё-ё-ё-ё-ё-ть! Ма-аа…ик!
Я, конечно, предполагал, что будет непросто, но, чтобы так паршиво? Блин, хреново-то как.
Нет, пока Пашка колдовал в своей кафедральной лаборатории на Волоколамке над кучей электронного барахла, что напоминала скорее свёрстанную на живой провод гору отходов с заводской свалки, чем серьёзное медицинское оборудование, всё выглядело довольно пасторально. Я сидел, наблюдая за его манипуляциями и тихо отходил от бешеной гонки на харлее по улицам и переулкам Москвы сквозь расплавленный воздух проспектов, пахнущий разогретым асфальтом. Ремесленник же тихо посвистывал, изредка матерясь, когда очередной прибор не хотел входить в нужный ему режим или когда Пашку шарахало электрическим разрядом.
И даже когда ремесленник со словами: «Терпи, Гавр, немного пощиплет током…» — оплёл мою голову подозрительного вида разноцветными проводами, я всё ещё пытался сохранять оптимизм и настраивался стойко перенести тяготы и лишения тонкой настройки нейротрона с помощью зубила и плоскогубцев.
— Смотри вот на этот круглый экран осциллографа, — Павел установил большой гетинаксовый ящик, оббитый алюминиевыми уголками, настоящий раритет из середины прошлого века, прямо на стол перед моим креслом, — как скомандую, начинаешь следить за двумя параллельными линиями в координатной сетке. Будь внимателен — как только линии пересекутся, мысленно заставляй их снова стать параллельными! Чего бы это тебе ни стоило. Понял?
— А чего тут сложного? — робко поинтересовался я, гоня от себя жуткие образы.
— Сложность в том, Гавр, чтобы не потерять контроль.
— Погоди, а что делать, если меня вырвет или сознание начну терять? — поинтересовался я у разошедшегося Ремесленника, — всё-таки я не профессиональный мазохист.
Тот задумался на минуту, потом полез куда-то в один из шкафов, во множестве выстроившихся у стен лаборатории.
— Вот! — с победным видом он сунул мне между ног пластиковое ведро, — блюй, Гавр, на здоровье, но не забывай следить за экраном. А начнёшь уплывать — вот тебе ещё супердевайс! — он достал из вакуумной упаковки и вручил мне длинную биопсийную иглу с зелёной пластиковой ручкой.
— Паш, ты предлагаешь мне, если я не выдержу твоих издевательств, покончить с собой? — грустно усмехнулся я.
— Смешно…, — Паша пожал плечами, — зажми её в левой руке и как почувствуешь, что теряешь сознание, коли смело в наружную поверхность бедра.Прямо через брюки, — Ремесленник ткнул пальцем в указанное место, — я постараюсь всё делать максимально быстро. Ты не дрейфь, там на самом деле только кое-что подправить осталось. И всё. Но времени всё же потребуется достаточно, чтобы ты прочувствовал всю прелесть копания в своих мозгах. Ну, готов, что ли?
— Ни хера я не готов! Но давай уже начнём, а то меня уже мандраж бьёт от всех этих приготовлений. Развёл тут лабораторию Франкенштейна, понимаешь…
Павел хмыкнул, поплевал через левое плечо и стал застёгивать на мне кожаные ремни, во множестве крепившиеся к тяжёлому вращающемуся креслу. Левую руку с иглой оставил свободной, но ровно настолько, чтобы я мог дотянуться до бедра. Через пять минут он закончил, подкрутил парочку верньеров на приборах, что-то напевая себе под нос. Электрическое гудение усилилось, мигнули потолочные светильники, запахло озоном.
Твою ж мать…понеслась!!!
Опущу, пожалуй, все физиологические подробности процедуры, скажу лишь, что помимо обещанных Пашей побочных эффектов во время настройки я впервые испытал незабываемое чувство синестезии, о котором раньше лишь читал в учебниках. И перевод этого термина как смешение (единение) чувств всё равно не сможет дать полного понимания процесса, если вы лично в нём не участвуете. Ну как рассказать другому человеку об оранжевом зуде или громкой тошноте? Или вот ещё, например, о горячей отрыжке… И все эти ощущения по одиночке, а то и целым скопом, словно сговорившись, набросились на меня уже на второй минуте настроек. Течение времени я перестал ощущать почти сразу и поэтому ориентировался по медленно ползущей минутной стрелке на часах, висящих над столом.
А Пашке будто мало было моих подвываний, проклятий и тщетных дёрганий на кресле: такое впечатление, что Ремесленник с каждой секундой только увеличивал работу всей своей сатанинской машинерии. Трудно было уцепиться, как за якорь, за какое-то одно чувство. Едва сосредоточившись, я тут же терял опору, но старался изо всех сил не сдаваться. Всю скопившуюся во мне ненависть к Хранителям я обратил на две зеленоватые прямые линии, то подрагивающие на экране осциллографа, то норовившие слиться в экстазе, а то и вовсе пускающиеся в сумасшедший синусоидный пляс.